Форум - для православного общения. Изучение и обсуждение пророчеств о наших временах. Гвардия Святой Руси События в церкви и Святой Руси, друзья и враги

Форум православных друзей, противников экуменизма и апостасии

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



НРАВСТВЕННОЕ БОГОСЛОВИЕ ДЛЯ МИРЯН

Сообщений 1 страница 30 из 37

1

Прот. Евгений Попов.

НРАВСТВЕННОЕ БОГОСЛОВИЕ ДЛЯ МИРЯН В ПОРЯДКЕ ДЕСЯТИ ЗАПОВЕДЕЙ БОЖИИХ.

(Изд.1901 г)

Вступительное слово автора

  Доселе системы православного нравственного богословия у нас излагались с положительной стороны дела, объясняя обязанности христианина и указывая на добродетели, к которым христианин должен стремиться. О нарушениях же Закона Божия, или о грехах, делались в них большею частью только общие и краткие замечания.
  Мы берем теперь противную сторону дела: излагаем грехи, среди которых несравненно более, чем среди добродетелей, проходит наша жизнь. Каждый грех у нас осуждается, или завиняется, текстом св. Писания, голосом Церкви и по самому содержанию своему.
  Настоящая книга исчисляет, можно сказать, все грехи человеческие (исключая детский возраст и некоторые особенные состояния или служения человека в жизни). Но в то же время она с отрицательной-то стороны знакомит, и также не без последовательной связи, со всеми нравственными обязанностями человека в отношении к Богу, ближним и самому себе.
  Для порядка изложения в таком виде «православного нравственного богословия», т.е. как практического, мы избираем десять заповедей Божиих. Сам Господь Иисус Христос в ответ богатому юноше указал на десятисловие, как на порядок для обозрения им греховной жизни и для узнания того, что ему делать, «да живот вечный» он наследует: «заповеди веси: не прелюбы сотвори; не убий; не укради; не лжесвидетельствуй» (Мк.10,19). И действительно, в десяти заповедях Божиих заключается особая мудрая связь (система). В них постепенно, все более и более, ограничивается в своих злых проявлениях поврежденная грехом природа человека; они шаг за шагом ведут человека к совершенству в жизни. (Все это и покажется нами ясно в изложении сей книги).
  Настоящая книга составляет, как мы обещали читателям, истолковательный текст, или подробнейшее объяснение, на книжку нашу: «Исповедь отроков и всех вообще», именно на третий отдел ее «Исповедь всех», который напечатан еще особо под заглавием: «Грехи против 10-ти заповедей Божиих». Имея один общий предмет по этому отделу, каждая из трех книг наших, однако, несет свою особую службу. Меньшая из них по содержанию и объему: «Грехи против 10-ти заповедей» предназначена для мирян, для распространения при своей небольшой цене в народе, как предохранительный листок против греховной жизни, как чтение особенно полезное во время говенья, или как (скажу чужими словами) «настольная книга в каждом семействе». Средняя: «Исповедь отроков и всех вообще», со славянским текстом чина исповеди и св. причащения, предлагается в «руководство священникам», когда священники исполняют духовническую обязанность, а в случае напутствования ими в доме больного этими только двумя таинствами (исповедью и причащением) заменяет для них требник.—Наконец, настоящая книга составляет общедоступное чтение для всех «по нравственному богословию», с подробностью предлагает нравственные обязанности человека со стороны их нарушения, предлагает по порядку десятословия и на основании Новозаветного Откровения.
  Но подробнейшее раскрытие нами грехов не повод ли к самому ознакомлению с ними? В особенности может быть так скажут о грехах, которые мы исчислили и объяснили на седьмую заповедь. Нет и нет! Разве лучше, если человек грешит, и не догадывается или не сознает ясно, что грешит, что неправедным делом прогневляет Господа Бога? Как часто люди и с добрым направлением согрешают, не зная, что известное действие их есть грех пред Богом! Как, например, многие узнают виновность противоестественных прикосновений к своему телу уже впоследствии времени, из разговора других о подобных действиях! А вообще в нарушении каждой заповеди Божией будь только начинание, от повторения же греха труднее удержаться. Таким образом, против начинания-то особенно нужно нам предохранить и себя и других, себя по чувству истинной любви к самим себе, других—по христианской любви к ним. Это-то вот и было самым сердечным желанием, самою искреннею целью нашего сочинения (Рим.3,20)! Но что касается до тех, которые уже впали в известный грех, то раскрытие нашею книгою вменяемости их греха и указание им на степень их вины, может быть, удержит их от повторения этого самого греха, или приведет их к более глубокому раскаянию перед Богом.—Наконец, ныне в гражданских судах открыто же разбираются всевозможные грехи человеческие, и затем все это передается печатной гласности: должна ли Церковь молчать, или скрывать язвы человеческие, когда желает исцелить от них человека?—К тому же мы предназначаем свою книгу не для детей малолетних, а для людей возрастных, которые сами имеют разум проходить мимо грехов, не относящихся к ним ни по образу их жизни, ни по званию и состоянию, и не нужных им, как предмет знания, для посторонней какой цели, например, чтоб удержать других от этих самых нарушений Закона Божия.

  Протоиерей Евгений Попов.

  Пермь. 1901 г.

0

2

Заповедь 1: «Аз есмь Господь Бог твой, да не будут тебе бози инии разве Мене»

      Почитай Бога умом

   Первая заповедь внушает человеку почитать Бога или служить Богу, прежде всего умом: потому что ум есть главная, владычественная сила всей природы нашей. Отсюда нарушениями первой заповеди могут быть:

       
Грехи неверия

        Неверие в слово Божие

   Первый шаг наш к Богу—верить Его святому Откровению, в котором заключаются вечные истины, без которого мы были бы блуждающими. Между тем одни верят Библии, и не принимают в ней одного какого либо текста (как например: «идут cии в муку вечную» (Мф.25,46): но и «иота едина... не прейдет от закона» (Мф.5,18). Другие не признают откровением Божием и целых библейских книг: но состав священных книг Библии не просто как либо произошел и принят в Церковь, а утвержден Вселенскими соборами (Афан.Вел.39 посл.). Есть, к крайнему сожалению, отвергающие все Божественное Откровение Ветхого и Нового Завета и желающие остаться с одною естественною, или натуральною верою. Но естественная религия, как видно из истории всех народов, непросвещенных христианством, была и находится в самом жалком состоянии. Как, в самом деле, человек одним своим умом может дойти до правильного познания Бога и достойного почитания Его? Он - бесконечно выше человеческого ума. Тех, которые совсем не веруют слову Божию, а веруют только своему уму, для которых свидетельство или учение слова Божия не составляет важности и окончательного заверения в вопросах относительно веры и богопочитания, тех (страшно сказать!) Церковь в неделю православия подвергает анафеме (отлучает).

        Отрицание Промысла Божия (деизм)

   Есть люди, которые признают бытие Бога, но не признают Промысла Божия. По их мнению, «будто бы мир и все твари сами собой продолжают существовать по тем силам и законам, которые даны им вначале от Бога; будто бы в истории всего человечества и в ежедневной жизни человека все бывает в силу сцепления обстоятельства, а нет постоянного живого участия Бога; словом, будто бы весь мир, после того как сотворен, уже не нуждается в постоянной и непосредственной поддержке от своего Творца и предоставлен самому себе». Все это совершенно противоречит слову Божию, в котором о видимой природе, например, говорится: «отвращу же Тебе лице, возмятутся» (Пс.103,29); т. е. живые твари, населяющие мир, в случае оставления их Творцом, смущаются даже до возвращения в прежний свой прах. И еще: «Отец мой доселе делает и Аз делаю» (Ин.5,17), т.е. на мир очевидны два действия Божии: творение и промышление о нем. Мир тогда бы только не нуждался в дальнейшем участии или содействии для своего существования со стороны своего Творца, когда бы он был всесовершен и решительно самостоятелен. Но таким он не был и не может быть, иначе он не отличался бы от Творца-Бога, который один есть всесовершенное и вполне самостоятельное, самобытное существо. Ограниченность же и несовершенство мира требуют Промысла Божия. А что в мире много нестроений и зла, этим не унижается достоинство божественного Промысла. При множестве неустройств еще не извращается весь порядок мира; на ряду с некоторыми неустройствами и беспорядками видим и чувствуем, что «прекрасен (вообще) мир Божий».

        Кратковременный только упадок веры в Промысл при взгляде на то, как зло торжествует, а добродетель угнетена

   «Доколе грешницы восхваляться» (будут торжествовать), вопрошал Давид (Пс.93,3), и затем духом пророческим рассудил: «по лукавствию их погубит я Господь Бог» (Пс.93,23). Если взять во внимание общечеловеческую жизнь, то будет видно, что добро все-таки достигает своих целей и торжествует, а зло остается постыженным. Разве Господь Бог не всемогущ, чтобы оправдать, осуществить те благие цели, какие Он предположил вначале для мира и человека? «Концом дело красится», и конец миpa со всемирным судом, новая вечная жизнь с ее воздаяниями, покажут, на какой стороне победа.—Но и теперь, в примерах самой частной жизни, нередко представляются такие случаи: Бог неожиданно карает людей, которые, будучи «сильными, хвалятся в злобе своей» (Пс.51,3), или же, не имея особенной внешней силы и значения, только грешат безнаказанно. По сему грех говорить: «до Бога высоко... верно, не видать, забыл Бог»! Христианин всего себя должен вручать Промыслу, помня учение евангельское: «вам же» (т. е. верным слугам Божиим) «и власи главнии вcи изочтени суть» (Мф.10,30).

        Пытливость при виде непонятных действий Промысла

   «Крепльших себе не испытуй» (Сир.3,21). Когда в чем ясны пути Божии, тогда человек и сам должен с благоговением удивляться этим путям и вслух других поведать их, чтоб вместе с другими прославить Бога. Но если пути Божии в каком либо деле до времени необъяснимы и таинственны, то излишнее старание познать, откуда они или к чему ведут, смелое толкование их для других, составляют грех; потому что тут начинается высокоумие, близка опасность заблудиться. Лучше на сей раз оставаться в «священном благоговейном недоумении».

        Будто Бог лицеприятен

   «Не на лица зрит Бог» (Деян.10,34). Богат ли кто или беден, даровит или скуден дарованиями, русский или иностранец православный, духовного или светского звания,—все пред Богом одинаковы, если истинно и правильно почитают Его. Пощаду от Него за что, или особенную милость в чем находят некоторые лица не просто как-нибудь, но или за свои добрые заслуги, добрые жертвы пред Ним, которые вполне открыты Ему и которых часто не постигают люди, или же по особенным преднамерениям Его об этих самых лицах. Таким образом, неосновательны подобные мысли, таящиеся в душе или прямо высказываемые: «чем достойнее меня такой-то? чем же я грешнее других? людям все, а мне нет ничего».

        Атеизм (безбожие)

   «Рече безумен в сердце своем: несть Бог» (Пс.13,1). Мысль, что есть существо высочайшее и самобытное, Бог превечный, глубоко положена в душе человеческой и составляет для человека такую же действительность, как действительно то, что сам человек существуете на свете, или как верно, что дом не может построиться сам собой, часы не пойдут без мастера: стоит только среди светлой ночи стать в поле пред небом, усеянным звездами, и душа заговорит о Боге. Посему дойти до отрицания не только Откровения и Промысла Божия, но и самого бытия Бога, дойти до такой крайности, можно не иначе, как намеренно, или насильственно. Для этого надобно заглушить в себе природное убеждение о Богe,—убеждение, которое остается и в духах падших (Пс.13; 1Кор.1,14) (всего чаще развращенная жизнь наделяет человека таким неверием (Иак.2,19). Отсюда вина безбожника—вина ужасная.

        Пантеизм (всебожие)

   Св. Писание нигде не сливает Бога с Его творением, и мир произошел не из существа Божия, а из ничего, по всемогущему слову Бога. Итак особое есть мир, и особое отличное от мира и личное существо есть Бог: «той есть прежде всех» (Кол.1,17), «сын над всеми Бог» (Рим.9,15). (Деист чрезмерно отдаляет Бога от мирa, а пантеист не в меру приближает божество к миpу). Затем, если б все существующее было Бог или развитие божества, то в мирe не было бы перемен и недостатков, так как Бог никогда не изменяется и совершен во всех своих свойствах, во всей своей жизни. А между тем мы видим каждый день и на каждом шагу перемены, как в природе нас окружающей, так и в самих себе. В таком случае и самые грехи разумных существ нужно было бы отнести к Богу, что, очевидно, будете верх безумия.

        Дуализм (верование в два начала: доброе и злое)

   Можно, ли представить, чтоб были два равносильные, независимые божества, одно - доброе, а другое - злое, и отсюда два начала действий в мирe? Но так как две всемогущие силы вместе быть не могут и необходимо для каждой отделить или вообразить особенные пределы; то в данном месте и в данное время человеку все-таки нужно находиться во власти одной которой либо из них, или быть под зависимостью одного божества, что также ни с чем несообразно. Нет; истинный Бог—один от вечности, как верховное начало всего. Он ни с кем, так сказать, не борется. Противная же Ему сила произошла в последствии, и эта сила, т. е. зло, или грех, сама в себе показывает не силу, а одно бессилие, или немощь. Понятие «злое начало, злая сила» в смысле злого бога непримиримо с понятием об истинном Боге, так как Бог может быть только добрым. До каких странностей и явных противоречий доходит человек неверующий!

        Материализм (будто все из материи, которая вечна)

   Материализм, объясняющий все существующее из материи, которая будто бы одарена для бытия своего силой,— есть также один из страшных видов неверия. Исключая бытие в мире чего либо духовного, называя все веществом, материализм отвергает и все святое, низводит человека в состояние одной животной жизни: «да ямы и пием, утре бо умрем» (1Кор.15,32), вот что думают в себе люди с таким убеждением. Это значит — человеку сравнить себя со скотом, которого закалают (Пс.48,13). И не значить ли это, вместе с тем, отказаться от здравого смысла, чтоб например, и свою душу и свободу считать только движением материи, чтоб миру, который изменяется и через каждые 12 месяцев получает новую цифру года, предоставить право неизменного вечного бытия? Справедливо, посему, Церковь подвергает анафеме, (в неделю православия) и такого рода неверующих.

        Рационализм (гордое умствование о предметах веры)

   Предметы веры нужно объяснять и содержать в духе же веры. Философия, имеющая свое значение в науке, по предметам веры добровольно должна смириться «в послушаниe Христово» (2Кор.10.5). Иначе человеку не понять божественной истины. Покоряя свой ум святому откровению вполне, а не частью только, человек с услаждением усвояет себе божественную истину. Но лишь только он начнет высокоумствовать в предметах веры, лишь только позволит себе говорить: «что мне апост. Павел?» и встретит множество недоумений и противоречий; потому что ум наш не только ограничен, но и вследствие грехопадения Адама покрыт каким-то мраком относительно высоких духовных истин, таит в себе какое-то противление божественному.

        Натурализм (отрицание чудес Божиих)

   «Аще дел (т. е. чудес и знамений) не бых сотворил в них... греха не быша имели», сказал Спаситель об евреях, не поверивших и чудесам Его (Ин.14,24). После этого отрицать даже одно какое либо чудо (например, как евреи прошли по Чермному морю), составляет большой грех. Но говорить, будто совсем «не бывает чудес» или стараться объяснить чудеса обыкновенным образом, силами природы, не самое ли богопротивное неверие? Нет, чудеса необходимы для высших целей Божиих, например, для подкрепления в людях веры и для обличения лживых верований и неверия. В чудесах виден особенный милостивый Промысл Божий о Церкви. Чудеса, однако, не нарушают течения дел во всей природе, как только временные, редкие и местные нарушения законов природы. Чудеса, вместе с тем, несомненно свышеестественные дела Божии; так например, нетление мощей и бывающие на глазах всех исцеления у святых мощей, из каких же законов природы могут быть объяснены?

        Мистицизм (искание в вере только таинственного и чудесного)

   «Аще хощети внити в живот, соблюди заповеди» (Мф.19,17). Значит в спасении души главнеe всего требуются добрые дела. И лучше в простоте сердца трудиться для Господа Бога добрыми делами, чем искать в вере только таинственного и чудесного. «Ложный мистик, между тем, уклоняется труда и подвигов для спасения души; он только любит рассуждать о том, что нужно жить по-духовному; он даже с презрением смотрит на свое внешнее положение, на свои обыкновенные обязанности, будто бы препятствующие его духовному совершенству; он любит таинственные толкования свящ. Писания; думает в каждом обстоятельстве видеть особенное чудо, ожидает себе во всем чудесной помощи. Таким образом, он доходит иногда до совершенно-ложных представлений и верований. В самой вере неверие!

        Фанатизм (изуверство)

   «По ревности гоних Церковь Божию» (Фил.3,6). Дух христианства, действительно, есть дух сильный и пламенный; но вместе, с тем это дух разумный, кроткий и терпеливый. Христос-Спаситель запретил апостолам, когда они со своей стороны находили нужным низвести огонь с неба на те селения, которые не приняли Его евангельской проповеди (Лк.9,54-55). Так, совершенно богопротивны истязания «во имя веры», —делает ли их человек над самим собой (например, в расколе самосожжение, решимость больного на перекрещивание в проруби) или допускает над другими, т. е. над теми, которые мыслят и веруют иначе или только противятся принятию православия.

        Индеферентизм (будто все веры равны)

   «Едина вера, едино крещение» (Еф.4,5). А возможно ли подумать, чтоб Бог, чистый и праведный, с одинаковым благоволением принимал и убеждения христианина, который признает Иисуса Христа своим искупителем, и веру еврея, который напротив ненавидит Христа, и религию магометанина, для которого Магомет, человек развращенный, выше всех пророков? Если б все было равно, кто бы как ни веровал, да был бы честным человеком по своей вере, - в таком случай Спаситель не обличал бы заблуждений фарисеев и верований саддукеев. Нет; отдавать одинаковую честь всем верам, между тем как они различны по смыслу и к различному образу жизни располагают,—это значит не иметь никакого уважения ни к истине, ни к добродетели;—значит одобрять всякое заблуждение и всякие безнравственные правила, в роде тех, какие, например, можно встретить в алкоране. Такое равнодушие к единой истинной, или православной, вере, которая необходимо должна же быть между прочими верами, хуже и самого неверия.

        Фатализм (неизбежная судьба)

   «Предложила ти огнь и воду, и на неже хощеши простертши руку твою» (к чему хочешь, т. е. к огню или воде, того и касайся) (Сир.15,16). И Господь Иисус Христос обыкновенно учил: «аще кто хощет по мне ити» (Мф.16,24); «аще хощеши совершен бытии» (Мф.19,21). Да, человеку дана полная свобода действовать. Но ни «судьба (особенно случай), ни рока», ни «слепого случая», который будто «написан на роду», ни «обстоятельств», которые будто бы невольно приводят человека к тому или другому состоянию в жизни и которых будто бы никак нельзя предотвратить («чему-де быть, того не миновать»), ни «счастливой звезды или доли», как напротив и неизбежной «горькой участи»,—ничего подобного решительно нет и не может быть. Все это слова без всякого смысла или как «ничто», одни выдумки, одно сочинение человека. Так верили язычники: они представляли себе под именем «судьбы» особое божество, которого власть над людьми будто бы своенравная. Лжеверие так же слышится и в этих, во-видимому, богобоязненных речах иного человека: «как Бог велит.., видно Богу угодно», если так, т. е. в дух нерешительном, говорится и там, где воля Божия давно и несомненно известна, (например, идти в церковь, говеть в пост) или где человек сам кругом виноват (например, в потере вещей от своей неосторожности). Самое богопротивное лжеверие выражает преступник, когда «судьбою, предопределением Божиим» называет свои беззаконные пути и даже человекоубийство, ссылаясь на то, что «без Бога он шагу не мог сделать ни в чем». Нет; жизнь человеческая сколько зависит от Бога, столько же и от самого человека, которому Бог дал свободу и не препятствует каждый раз своим всемогуществом делать по свободе злое, что значит судьбы Божии (Рим.11,33). При этом надобно помнить и ясно различать, что есть «прямая воля Божия» на дела человека, т.е. на добрые дела, и. есть только «попущение Божие» на них, т.е. если они злы. Иначе сказать: «одно совершается по воле Божией, а другое бывает по попущению Божию; все же совершающееся совершается по суду и определению Божию: тайно, от Бога или в независимости от Него ничто не бывает и не может быть».

        Будто почитать Бога нужно одним духом, а не телом

   «Прославите Бот в телесех ваших, яже суть Божия» (1Кор.6,20). Это решительно мечта верить, будто почитать Бога довольно одним духом,—без крестного знамения, без поклонов, без икон, без хождения в церковь, без украшения храма и т. и, Вернее сказать: это только намеренная уклончивость от всякого богопочитания, лень служить Богу, прикрываемая ложными суждениями. Сам Господь наш, Иисус Христос, как Богочеловек, преклонял колена на молитве и ходил в храм Иерусалимский на поклонение.

        Ересь (упорное какое заблуждение против веры)

   «Развратися... и согрешает, и есть самоосужден» (Тит.3,11), сказано об еретике, т. е. о таком человеке, который, не опровергая православного учения в целом, произвольно исказил какой либо догмат веры (как никогда Арий о сыне Божием или как некоторые особенные секты в нашем расколе). Сомнения только в вере или заблуждение или самый раскол, равно как защита своих ложных убеждений,—еще не составляют ереси. Ересь—отрицание или извращение божественного догмата, или существенного члена веры, притом—с крайним упорством. Посему полная вина человека, придумавшего или принявшего уже готовую ересь, настает только после того времени, как Церковь обличит его, а он продолжает упорно держаться своего мнения, которое противно вселенскому верованию. После этого строго воспрещается правилами церковными иметь с таким человеком религиозное, да и обыкновенное, общение (Апост.пр.45; Лаод.9 и 37).

        Неразумное представление в Пресвятой Троице многих богов

   «Сии три едино суть» (1Ин.5,7). Не в том же смысле мы исповедуем Бога троичным, в каком и единым: в Боге три лица и одно существо, или одна жизнь, так что лица Его ни на одну точку не отделяются одно от другого, существуя от вечности вмести. Кроме же Пресвятой Троицы нет Бога.

        Неисповедание Иисуса Христа Богом

   «Отметаяйся, яко Иисус несть Христос, сей есть антихрист» (1Ин.2,22). Как страшно быть названым антихристом! И если Иисус Христос не есть Бог и не Богочеловек, а только мудрый человек: в таком случае мир доселе не искуплен, — Спасителя доселе для нас нет, все мы остаемся в безысходном состоянии. Какое безотрадное неверие! Нет,—не только словесное возражение, но и колебание в мысли, тайное двоемыслие относительно Божества Иисуса Христа—гибель для веры. Человеческие дела Спасителя (например, ядение, сон) говорит только о том, что Он был действительным, как и мы, человеком. Но, затем, необыкновенное рождение Его (по зачатию Девы от Духа Святого), безгрешность и святость во всем, всемогущая сила в чудесах и засвидетельствование о Нем свыше,—показывают в Нем истинное Божеское Лицо, каким только и мог быть Спаситель мирa.

        Будто не будет на том свете вечной муки

   Ясны и решительны слова Спасителя: «идите от Мене проклятии во огнь вечный... И идут сии в муку вечную» (Мф.25,41,46). Это не угроза Божия под условием, хотя много даже условных угроз выполнено со стороны Бога, когда люди сами не выдерживали условий, как например, смерть Адаму, потоп, казнь евреям и т. п. Нет; это, так сказать, одно пророчество Спасителя. Спаситель приводить слова, в которых Он произнесет свой суд на грешников, хотя вместе с тем Его пророчество не подвергает никого вечной муке «по какой-то необходимости». Итак, не соглашающийся с тем, что будут на том свете огонь и прочие муки, заслуженно по суду Церкви подвергается анафеме (Опред.5 вс.соб.). Он называет эти наказания грешнику чрезмерными, жестокими. Но не дерзость ли считать себя милостивее Бога, Который, при своем милосердии, не щадит же нераскаянного грешника? Грешник сам себе созидает вечную муку своею неспособностью или неготовностью быть вместе с Богом и со святыми в раю.

        Будто совсем нет загробной жизни

   «Не убойтеся от убшающих тело, души же не могущих убити» (Мф.10,28). Душа умереть и сгнить не может, потому что она не тело. Рассеяться также не может, потому что она не воздух, а тонкая, простая и невидимая сила. Продолжение ее жизни после смерти тела ничто не препятствует, потому что живут же духи, ангелы. Но и тело человека некогда оживет: «востанут, иже во гробех» (Ис.26,19). Столь несомненна загробная жизнь! Подавить в себе веру в бессмертие страшно и потому, что при отсутствии этой веры человек легко решается на самовольное распоряжение своею жизнью или, вместо прошения к Богу: «христианския кончины живота...», желает себе естественно-то умереть так, чтоб ни на минуту не встретиться со своею совестью, которая стала бы его мучить и могла бы еще расположить к покаянно во грехах, т.е. желает себе смерти в одно мгновение.

        Неверие учению, правилам и власти вселенской Церкви

   «Аще Церковь преслушает, буди тебе яко язычник и мытарь» (Мф.18,17). 0слушание Церкви, когда оно происходит собственно от неверия, по справедливости подлежит такому суду; потому что Церковь вселенская есть «столп и утверждение истины» (1Тим.3.15): она живет истиной и не может заблуждаться. А таким образом учреждения ее (например, о поминовении усопших) спасительны; власть ее, благословение или анафематствование, голос на вселенских и, принятых вселенскими, поместных соборах, а также и в каноне церковном вообще, — все это непустые звуки. Лучше же быть названым «односторонним или недовольно просвещенным человеком» и веровать, чем при учености своей представлять себя умнее Церкви и таким образом быть уже не сыном ее, а судьей.

        Открытие своих сомнений в вере другим с намерением породить в душе их те же мысли

   «Прииде враг… и всея плевелы посреде пшеницы» (Мф.13,25). Bеpa живая и простосердечная составляет истинное богатство человека. Поэтому похитить у кого все это богатство или только часть его— тяжкий грех пред Богом и тяжкая обида ближнему.—Апостол Петр, не уверовавши у самого гроба воскресению Господа и только таивший в душ своей «дивление», или сомнение, на сей раз, скорее удостоился видеть Воскресшего (Лк.24,12,34), чем Фома, который выражал пред другими свое сомнение: «аще не вижу..» (Ин.20,25,26).

        Тайная преданность расколу

   Держаться в душе раскола, и в то же время показывать себя православным, например: на ряду с прочими приходить к исповеди и святому причастию, значит ни во что вменять святые таинства и сугубо прогневлять Бога.

        Непоспешние обратиться из раскола

   Раскол старообрядства обличается: и внутренним своим разделением, потому что он, не имея единого начала, с первого же раза распался на большое число толков, которые не во мнениях только несогласны между собой, но и разделяются в любви (Ин.20,25);—и отсутствием в нем законного священства, без которого не может быть совершения спасительных таинств и преподаяния благодати;—и очевидным лишением его Божия благоволевия, потому что Бог еще не проявлял между раскольниками-старообрядцами никаких чудесных знамений, ни мощей, ни чудотворных икон. И так медлить—обратиться из раскола, особенно после того как его заблуждения выяснены или священником-увещателем или книгой какой,—непростительная беспечность о спасении души. При этом оправдания: «родился в расколе, родители не благословили переменять веру, старшие в семье не обращаются»;—пред судом доброй совести не имеют значения.

        Сугубый грех в расколе: совращение в него других самозванным учительством и священством

   «Иский развратити... от веры.... Се рука Господня на тя» (Деян.13,8,11)! Совращающий других в раскол грешит чрезмерно тяжко; потому что он насилует совесть ближнего в столь важном деле, как вера, или исповедание веры;—по той причине, что он человек грамотный и начитанный, скорее бы он и сам должен был убедиться в заблуждениях раскола и другим, которые ему доверяют, обязан был бы раскрыть эти заблуждения; затем, он почти всегда действует из видов корысти или честолюбия; дерзая же совершать таинства, святотатствует. С подобною ответственностью пред Богом грешат богатые между раскольниками, которые сманивают в раскол бедных своими деньгами.

        Отречение от христианской веры, или богоотступничество

   Кто не только словом, но и делом, не только тайно, но и открыто, притом свободно, без всякого принуждения отрекается от христианской веры и возвращается снова к жидовству или магометанству: тот есть богоотступник и «о гресех его не обретается жертва» (Евр.10,26). Святая церковь предает его на вечное осуждение, если он не поспешит обратиться к православной вере (Петр.алекс.пр.4). Таков был Юлиан-богоотступник; таковы ныне отступники из крещеных татар. Какая ужасная участь—быть у самой двери к царству небесному, и увидать потом затворенною пред собой эту дверь!

+1

3

Грехи суеверия

        Непосредственное волшебство, чародейство и гаданье

   Последнее допускается: 1) по книге: «Соломон»; 2) по картам и посредством стучащих столов; 3) на воде; 4) на воске, олове, в трубе и чрез зеркало; 5) по полету птиц и пению петуха; 6) по звездам и свисту ветра; 7) чрез прислушивание под окнами и на перекрестках, и 8) чрез цыган.
   Волшебство в ветхом завете наказывалось смертью (Лев.20,27); потому что в нем заключается отступление от Бога и вера в тайные злые силы.—Волшебник решительно переходить на сторону врагов-противников Божиих, т. е. бесов, и непосредственно с басами сообщается.—За чародейство (ворожба с отравой), или колдовство, к которым относится и деревенская порча (заломы), ожидает грешника казнь «огнем и жупелом» (Апок.21.8); потому что здесь злоба человеческая предает ближнего своего самой бесовской зло (например, чтоб человеку расслабеть членами тела, даже сойти с ума и т.п.). За разные гаданья правилами соборными назначена шестилетняя епитимия (6 вс.61). И—справедливо. Кто гадает, т. е. старается узнать будущее или никому неизвестное, не по детской только игре, а сознательно и преднамеренно, тот должен бы спросить себя: «у кого же это он хочет узнать о будущем и тайном»? Можно еще догадкой-предположением предвидеть нечто будущее. Но неожиданные препятствия в будущем кому же известны, кроме Бога, и кто может предотвратить эти препятствия, если не один Бог? Что же это за темное существо, к которому прибегает гадатель или ворожей, и которое будто бы может знать и открыть для него будущее или тайное помимо Господа Бога? Таким образом, гадатель-ворожей крайне унижает и оскорбляет свойство всеведения Божия, никому из тварей не принадлежащее или только сообщаемое самим же Богом в даре прозорливости некоторым святым людям.—Что же до цыган, то ворожба этих бродяг вводит в один обман и им дает повод быть обманщиками: в их предсказаниях нет истины и быть не может; у них одна сметливость, а в ответах (как вообще у ворожей) неопределенность, двусмысленность.

        Ворожба по библии или по псалтырю, где развернется, а также употребление разных суеверных молитв и заклинаний

   «Кое общение свету ко тме?» (2Кор.6,14). Слово Божие и слова из церковных молитв ставит наряду с гадательными книжками или картами—ни с чем несообразно. В слове Божием, в духе и даже из полных текстов которого составлена большая часть церковных молитв, нет двусмысленных мест, которые бы разъясняли для человека желаемый вопрос. Оно светит человеку (между прочим и предсказаниями будущего) только для спасения души, а не для разгадки каких либо иных вопросов. В Номоканоне (при большом требнике) сказано: «..худу подлежит... иже ключи во псалтырь влагают, оттуда ложная вещающе..., иже (употребляют) молитву нежита» (или от лихорадки; сюда же нужно отнести заклинание или заговариванье истекающей крови); «вся сия от бесов действуются» (ст.20),

        Обращение к волшебникам и ворожеям

   За этот грех назначается также шестилетняя епитимия (6 вс.пр.61). Прибегающий к волшебнику может понять свою тяжкую вину, свой опасный шаг на этот раз против христианской веры,—уже из того, что от него требуют снять с груди крест и даже положить крест к подножию своему... Затем, «сходить только к ворожее и поворожить»—грех, тоже не извиняемый обстоятельствами. Чтоб например, скорей отыскалась потерянная вещь или чтоб открылся неизвестный вор, а также чтоб более успокоиться духом за участь близкого лица, находящегося в отлучке, —в таких случаях есть ближайшая помощь христианину: совершить молебен, подать на проскомидию, просить Божьего содействия и утешения. Обращаться же к ворожее—это часто и даль и трата и пустой труд, а главное—грех пред Богом. Но если ворожея (не подобна волшебнику) будто бы имя же Божие произносит на своей ворожбе и крестное знамение, творит: то этим нечего прельщаться. Номоканон на сей раз отвечает словами свят. Златоуста: «аще и святыя Троицы имя глаголется..., аще и святых будут призывания, аще и знамение крестное наводится, бежати подобает и отвращатися» (ст.20).

        Спиритизм (вызов духов и душ» умерших)

   Это один из видов волшебства, очень заманчивый и быстро развивающийся ныне в некоторых кружках. Впрочем, он не совершенная новость: еще в ветхом завете под угрозою смерти было запрещено вопрошать мертвых (Втр.18,9-14). Спиритизму (он имеет различные виды) предшествовало волшебное стологаданье. Но если б действовала в нем чудесная сила: то эта сила, как дело Божие, проявляла бы себя достойно величия Божия. А достойно ли Божественного Откровения, когда дух с того света (пусть его речь будет и о добре, например, относительно молитвы) отвечает через дерево или посредством пишущего карандаша? Напротив, здесь очевидно совсем иное откровение—от духа злого;—очевидно из того, что прибегающие к вызову чьей либо тени первым долгом снимают с себя крест (грудный). Последствия от спиритизма еще сильнее говорят за себя. Они вредно отзываются и на теле и на душе. На теле долго занимающейся спиритизмом чувствуют головную боль, тошноту и большой упадок сил. На душе: в силу того, что здесь человек подчиняется влиянию не известной силы (загадывает в себе мысль, чтоб на загадку был ответ)—этим самым он отворяет в себе дверь злому духу, или отдает себя во власть злого духа. А злой дух может только губить душу. И вот не мало было примеров, что от стологадания лишались совсем ума или же делались бесноватыми! Итак, спиритизм—обман для легковерных, вреднейшая болезнь и тяжкий грех.

        Талисманы (таинственные предохранения от болезней и других злополучий)

   У православного христианина есть другие, близкие оберегатели его от злополучий. Это—нагрудный крест его и вместе с тем частое ограждение себя крестным знамением; это, может быть, икона со святых мощей, употребляемая им в дороге; это—молитвенная мысль об ангеле-хранителе. Носить же или хранить такие, например, вымышленный вещи: «сон Пресвятыя Богородицы, письмо найденное в Иерусалиме или ладонки», а также надевать на детей или на животных для предохранения их от болезней и уроков (от «лихого глаза») бумажки с какими либо текстами или привески (например, шнурки и шерсть с медведя, которого водят (Номок.ст20)): все это значит не что иное, как (говоря текстом соборных правил) надавать на себя «узы душ». За этот грех даже полагается извергать из Церкви (Лаод.соб.36).

        Демонология (домовые, водяные, лесные, ведьмы и проч.)

   Несомненно, злые духи существуют и христианин не может не признавать их существования после множества свидетельств о них в слове Божием и по собственному опыту борьбы с ними, если стремится к большей чистоте жизни. Но «домовых» и проч. нет. Это вымысел и разные олицетворения прежнего русского языческого мира. Верить в домовых и бояться их, значит «в христианстве язычествовать»: «кое же согласие Христовы с велиаром?» (2Кор.6,15). Отсюда грех также называть кого либо в гневе ведьмой («старой») или лешим.

        Bеpa всяким снам и соответственное тому расположение своих действий

   «Емляйся за стен (хватающий тень, вот кто) емляй веру сном» (Сир.34.2). Это потому, что душа человека спящего действует без сознания своего действительного положения и неправильно, сменяя и смешивая происшествия одного времени или в одном месте с происшествиями другого времени и другой местности, так что отсюда выходят самые смешанные представления. Еще хуже, еще больше обмана, когда кто, сам ли собой или чрез знахарей или чрез книгу «снотолковник», изъяснив особенным образом обыкновенный свой сон, соответственно тому и располагает свою жизнь, свои действия. Иное дело сны знаменательные, (как например, Иосифу в Египте): они бывают редки. Такие сны говорят сами за себя, и нет нужды сомневаться о них: «аще от Бога суть». Это например, неизгладимые в душе впечатления после них (Быт.40,7-8), повторение их в последующие ночи (Быт.41,1-5), раздельность, ясность и святость их. Бог, посылающий такие сны, дает и средства, или вразумления, чтоб удостовериться в истине их. Не обращая внимания на всякиe сны, как на предвестия какие-то, и не рассказывая их другим—человек может только по ним изучать себя: что есть в нем хорошего или худого; потому что сны, обыкновенно, представляют нам то, чем мы заняты были в продолжении дня.

        Чрезмерная вера в предчувствия

   Предчувствовать какую либо чрезвычайную перемену в жизни своей, а особенно смерть, натурально может человек. Но предчувствия по большей части бывают обманчивы; потому что способность их утрачена чрез грехопадение Адама; потому что они происходят часто от изнеженной жизни или от расстроенного воображения. И так окончательно на основании их решать свое или чужое будущее не следует, и тем самым вводить себя в напрасный страх или же в ложную радость. Это значило бы забыть о промысле Божием, который управляет жизнью нашею и который, по Своим премудрым и благим намерениям, может и предотвратить от нас самую очевидную беду, как, напротив, совсем не оправдать предчувствуемой нами радости: Езекия по тяжкой болезни своей должен быль умереть, и—не умер; Аман вперед радовался торжеству своему над Мордохеем, и предчувствие радости не сбылось.

        Верование встречам и другим приметам

   «От Господа исправляются стопы мужу», сказано (Прт.20,24). Вместо того, чтоб так-то веровать и руководствоваться в жизни своей здравым рассуждением, суеверный человек поставляет свои успехи или же неудачи в делах в зависимость от подобных примет: «встреча со священником несчастлива; понедельник для начинания дел тяжел; третья горящая на столе свеча опасна, 13 человек за столом—тоже, а нечаянно погашенная свеча предвещает гостя; новый дом не обходится без умершего» и т. под. Если подробно всмотреться в дело, то для многих суеверий найдутся простые исторические или живые практические основания, иногда и с происхождением лжи от истины, а для всех вообще предрассудков—ясные опровержения в слове Божтем и в здравом смысле. Христианину нужно отрешиться от всяких суеверий, предрассудков и примет, а не то чтобы иной примете не верить, а другой поварить.

        Свечи за упокой живых

   Это не евангельская молитва «затворящих напасть» (Мф.5,44), а только желание зла ближнему. Таким образом, здесь грех двойной: и зложелательство и злоупотребление священных обычаев.

        Религиозные, предрассудки, т.е.: а) в таинствах; б) в обрядах церковных; и в) относительно некоторых праздничных дней

   «По преданию человеческому, а не по Христе» (Кол.2,8). Так, много известно неосновательных преданий при крещении, венчании, соборованье, на похоронах, относительно «ильинской пятницы» и т. п. Эти лжеверования оскорбляют благодать Божию, которая преподается в таинствах; отнимают силу у молитвы, для большего возбуждения которой существуют обряды и определены церковные праздники. (Так например, при венчанье нарочито имеют с собой серебренные деньги, чтоб быть богатым,—как будто благословение Божие сходит на мертвый метал, а не на душу человека; после молебна на закладке дома—а случалось и церкви—бросают серебро, которое вот из земли же с трудом и потом вырыто да в землю же без всякой пользы зарывается). Религиозные предрассудки нередко совсем отвлекают человека от того, чтоб удостоиться Божией (благодати и принести в известное время молитву (как напр. относительно святого приобщения отзыв: «не плевать... не сдержать...»). Вообще же религиозные поверья тем виновнее, что примешиваются к священным предметам и действиям, как к меду горечь или к делу безделье. (Грешно совсем не верить или же не православно верить; грешно и переступать за пределы православного верования; но грешно также не иметь обилия веры, принимая веру в смысле богопознания). Отсюда:

       
Грехи против богопознания

        Беззаботное незнание истин и заповедей православной веры

   «Се есть живот вечный, да знают тебе истиннаго Бога и его же послал ecu Иисус Христа» (Ин.17,7). Так, от истинного богопознания зависит вся будущая судьба человека, и вместе с тем счастье его в здешней жизни, которое лучше всего оценивается и вернее достигается этим же самым путем. Следовательно, нет выше и достойнее предмета для мыслящего нашего духа, как наука христианского богословия, как изучение православной веры по свящ. Писанию, по церковной проповеди пастырей и по книгам духовным. И следовательно, это первейший долг, первейшее любопытство для христианина знать догматы и правила святой веры, предпочитая изучение их всяким другим наукам, всяким знаниям и сведениям человеческим. От нетвердого знания истин православной веры происходит и нетвердость в вере,—сомнения и суеверия, а по отношению к жизни или к делам здесь скрывается причина ложных направлений и пороков: «и сия сотворят, яко не познаша Отца, ни Мене» (Ин.16,3). Сколько же грешат тe люди, которые после учебного заведения никогда не возьмут в руки ни нового завета, ни богословской какой книги, ни духовного журнала, ни духовной книги вообще, а убивают досужее время только на чтение светских газет, и которые таким образом обо всем с довольным знанием дела могут судить, кроме предметов веры!

        Незнание главнейших молитв, а также Символа веры и десяти заповедей

   «Неведение Божие неции имут, ко сраму вам глаголю» (1Кор.15,34). Молитвы «Отче наш» и Богородичная, Символ веры и Десятословие составляют краткое исповедание (кодекс) веры православного христианина. Не изучить их даже и во всю жизнь, действительно, постыдное невежество: знают с малолетства много песен, и не умеют прочесть: «верую...»! Нужно бы знать эти молитвы и с толкованием.

        Нестарание приобрести себе Библию или только Евангелие, молитвенник, равно как небрежное обращение с этими книгами

   Все эти книги в особенности необходимы христианину. Самое присутствие их в доме так же назидательно, как вредно отсутствие их. Один взгляд на них остепеняет человека, пробуждает в душе его добрые мысли и желания. Посему грех (при средствах) не иметь их: у иных целая библиотека книг имеется, а библии не найдешь во всем доме; у других и при малом состоянии не мало же приобретается для дома излишних вещей (зеркала, например), а о приобретении Евангелия нет заботы, приобретение молитвослова-канонника обременяет их! Затем грех, имея в доме священные книги, не держать их в почетном месте (альбом с портретами на самом видном месте, а Евангелие где-то заложено с книгами и в пыли); грех небрежно обращаться с свящ. книгами, например, ронять их на пол, рисовать на них картинки, рвать в них листы (6 всел.68), вырванные же листы употреблять в хозяйств на житейские нужды и т. п. Как здесь жалко непамятование о том, что та книга, которой теперь не читают ни каждый день по главе ни вообще когда либо, которую не хотят прибрести себе или хранить с благоговением, та то книга, т.е. святое Евангелие, будет на том свете сводом законов, по которому будут судить христианина! (Ин.12.48).

        Выход от проповедей или разговор за ними

   Проповедь церковная есть продолжение и развитие учения Христова (Еф.4,11-12). И так уходящий из церкви на сей раз грешит, прежде всего, против проповеди, как против дела высокого и святого. Затем, этот человек грешит против собственной душевной пользы потому, что сам себя лишает знания полезных и святых истин. Об иных предметах, весьма важных для каждого христианина, он, может быть и никогда более не услышит; например, когда в последовательном и подробнейшем объяснении догматов веры (в катихизации) говорится об искупительной жертве Иисуса Христа, о вечных мучениях грешнику и т. п. Другие же предметы и нравоучения ближе всего к нему относятся, а он бежит и не хочет слушать. Грешит частью этот человек против богопознания и душевного назидания и других,—чем же? Тем, что препятствует другим слушать проповедь своим иногда очень не скромным прохождением через церковь, вообще же неизбежным стуком при выходе из церкви. Ту же вину несут на себе и те, которые хоть выстаивают проповедь, но не дают прочим слушать ее, одни своими разговорами, другие—как староста церковный колокольчиком, третьи—как матери или няньки плачем младенцев, принесенных для приобщения. Шум тех и других и третьих иногда доходить даже до того, что в подобном положении проповедник должен (как некогда поступил и апостол Павел) остановить свое произношение (Деян.22,22). О! забыто здесь, что всем этим показывается пренебрежение или только невнимание не к одному проповеднику, но и к христианской проповеди!

        Слушание или чтение проповеди слова Божия с посмеянием или для одной критики

   Улыбаться за проповедью, слушая ее, слушать или читать ее в печати с тем, чтоб злонамеренно возразить против нее или даже подвергнуть нареканию—ответственности за какое-нибудь слово проповедника, который между тем искренно и правильно исполняет свое дело,—такое отношение к проповеди слова Божия недостойно ее, и есть грех. Так отнеслись к проповедям Господа Иисуса Христа многие из евреев, и что же? Они сами себя отвлекли от спасения: «ругахуся Ему» (смеялись над Ним) (Мф.9,24); «ищуще уловити нечто от уст Его» (Лк.11,54). Нет; не вредить, (потому что это великий грех), а сочувствовать и по возможности содействовать нужно проповеди слова Божия, как распространению света Божия (Ин.12,35).

        Пренебрежение чтением Четь-миней и название чудесных сказаний в них ложным преданием

   Четь-минеи (жития святых) помогают и богопознании, именно теми листами, где в них приводится сильная речь святых Божиих, например, мучеников, в защиту божественных истин, которые святые познали не умом только, а более сердцем и опытом.—Тем более четь-минеи научают жизни. В них видим мы добродетели, которые заповедуют всем нам евангелие, оправданными или олицетворенными в жизни угодников. В них и вера в Бога и любовь к Богу оживлены, ясны, в полной гармонии между собой. Посему читать их вообще, а в последнем случае в особенности, весьма умное и полезное дело. Высокий пример всегда более воодушевляет и располагает к подражанию, чем слово: читаешь жизнь иного святого или святой, и не можешь не полюбить их всей душой, а с этим вместе—располагаешься искренно к добродетелям их. Притом, кто желает спастись, тому как же не стараться—узнать: как спасались другие?—Но ложных преданий в четь-минеях нет: потому что четь-минеи составлены на основании исторических сказаний и несравненно с большою разборчивостью, чем какая могла бы быть при описании гражданских событий: «да не будет ми лгати на святаго», говорит первый из жизнеописателей святых, святой Димитрий Ростовский. Чудесные рассказы в четь-минеях нисколько не причина называть их ложным преданием («легендами»); потому что явления духовной жизни скорее могут быть поняты людьми духовными же по своему направленно и делам. Жизнь тех святых, о которых говорится в самой библии, также была исполнена чудес: однако против нее не возражают пренебрегающие четь-минеями. Зачем же отвергать чудесную сторону четь-миней?

        Незнание жизни своего святого и неподражание его житию

   Церковь поручает христианина особенному покровительству того святого, именем которого нарекает его при крещении. Вместе с тем, это наречение напоминает о некотором особенном обязательстве со стороны нарекаемого, как и вообще имя знаменательно (Ис.65,15). Отсюда обязанность каждого христианина—знать жизнь своего святого преимущественно пред другими святыми. Знать ее можно в главных только или и в частных чертах, например, по четь-минеи, прологу или по особенному историческому сказанию. Знать ее нужно сколько из уважения к тезоименитому святому, столько же для того, чтоб по возможности подражать сему святому и чрез подражание тем более остаться верным Христу.

        Чтение книг или рукописей, написанных против святого Православия, и дружество с людьми неверующими и вольномыслящими

   «Еретика... отрицайся» (1Кор.2,14); (блажен муж, иже не иде на совет нечестивых» (Пс.1,1-2). Читать книги или рукописи, которые прямо написаны с целью поколебать православие (например, сочинения Ренана) или только заключают в себе погрешности против святого православия,—читать такие сочинения могут одни христианские и церковные учители, и то с тем лишь намерением, чтоб успешнее поражать врагов истины собственным оружием последних. Но всем прочим, и особенно людям, которые не изучали последовательно истин веры (богословия), чтение таких книг или рукописей опасно для целости их веры и поставляется в грех. А также не следуете дружиться или без особенной дружбы часто спорить о вере с иноверцами и вольнодумцами, хоть бы (как иной говорит) этим дружеством и спорами (равно как и чтением еретических или раскольнических книг) нисколько не тревожилась его совесть. Нет, —дружба с вольнодумцем похитит и остатки веры, в ком мало было религиозных убеждений; а речь иноверца который ненавидит русскую православную веру, не может не обеспокоить духа даже в искренно-верующем.

0

4

Грехи против трезвенности ума и духа пред Богом

        Рассеянная молитва

   «Егда молишися, вниди в клеть твою (внутрь себя) и затворив двери твоя» (закрой сердце от посторонних мыслей) (Мф.6,6). Останавливаться вниманием на помыслах, которые приходят в часы молитвы, тем более обдумывать в это время целый план какого либо дела, а также, стоя на молитве, оглядываться по сторонам, прерывать молитву для каких либо ответов, и особенно так в домашней молитве, когда человек от своего лица лишь приносит молитву,—все это как же не согласно с идеею (понятием) о молитве! «Молитва (как известно) есть возношение ума и сердца к Богу, или беседа с Богом». Скажут: «что же делать, если посторонние мысли приходят на молитве»?— Не нужно лелеять их и развивать; нужно поскорей возвращаться к предмету—содержанию молитвы, т. е. принуждать себя к сосредоточенной молитве; нужно каждый раз сознавать свою вину, если молитва бывает рассеянная; нужно приготовлять себя к молитве, особенно продолжительной; нужно молить Бога о самой молитве (Рим.8,26). «Не худые, а и добрые, или к доброму делу, возникают на молитве мысли!» Так! Но все же это неуместные мысли. А главное: за бесстрастными или порядочными помыслами (если не удерживаться от них) будут приходить и страстные, или худые, помыслы.

        Молитва только наружная к нестарание приобрести умную молитву, незаботливость о молитве Иисусовой

   «Приближаются Мне усты своими... Всуе же чтут Мя» (Мф.15,8.9). Да; тем более не истинная и несовершенная молитва, если нисколько на ней не обращают ума своего к Богу, если выполняют ее по одной лишь привычке или по одному расположению ко внешней обстановке ее (а также для успокоения только своей совести). Хоть и нельзя еще назвать или несправедливо будет в отношении к каждому, кто молится так, почесть эту молитву лицемерною (лицемерие иное дело): но во всяком случае, эта молитва «всуе»—напрасная и требует исправления или пополнения духом молитвенным.—Нужно еще стараться—приобрести, так называемую, «умную молитву», Пример умной молитвы видим в Анне, матери Самуила (1Цар.1,9-16). Умная молитва полезна нам, чтобы приобрести навык вообще к молитвенному настроению духа. А часто она бывает и совершенно необходима нам. Например, как молиться с крестным знамением и пред иконой в зимнем пути, на железной дороги? и ужели же в продолжение целых суток или еще более оставить христианский долг молитвы?—Наконец, прекрасное упражнение в богомыслии, крепкая поддержка трезвенности духа пред Богом—«молитва Иисусова». Эта простая и краткая молитва, однако, не простое человеческое произведение, или сочинение. Нет; молитва: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас (или мя)» вытекает из евангельских наставлений самого Господа Иисуса Христа ((Ин.14,13-14;16,23-24); она открыта святым ангелом Пахомию великому (Прим.в конце молитв.канон.); она составляет лучшее упражнение в умной молитве и лучший учитель внимательной молитвы; она удобна для непрестанной молитвы (1Сол.5,17). И так надобно позаботиться о ней. Тем более невежественно и грешно пренебрегать ею, как бы молитвою одних простолюдинов, стариков и старух, которые, действительно, по безграмотству своему не знают и по незаботливости своей не изучили никаких других молитв.

        Неисполнение утренних и вечерних молитв по лености или небрежению

   Между тем пример этих молитв оставил нам сам Господь наш Иисус Христос, будучи духовен и совершен в высочайшей степени. Сказано: «утро востав... молитву деяше» (Мрк.1,35); «иде на гору помолитися... вечеру бывшу» (Мрк.7,46-47). Стало быть утренние и вечерние молитвы совершенно необходимы для христианина и составляют непременный его долг. Но есть люди, которые хоть не отвергают этого долга, однако же ограничивают выполнение его по утру и вечером только тем, что перекрестятся раз-два, не поставляя себя в молитвенное положение, или же, став пред иконой, сделают наскоро всего пять-десять поклонов.—Какое же тут исполнение долга религиозности? В столь немногие минуты, и так-то каждый раз, возможно ли и войти духом в молитву?

        Прежде молитвы утром мысли и разговоры о житейском

   Первые мысли или размышления человека после утреннего сна, как бы после выхода из небытия в бытие, должны быть обращены к Богу. И таким обращением, без сомнения, лучше и ближе всего могут быть утренние молитвы или, кроме этого, чтение главы из библии. Равным образом, первое движение языка, первейшая речь в утреннюю пору должны быть употреблены ни на что другое, как на начальные слова утренних молитв: «во имя Отца и Сына и св. Духа». Адам, когда Бог вдунул в лице его «дыхание жизни», без сомнения, имел первую мысль о Боге, и первое свое слово проговорил, прославляя Творца своего. Когда христианин подобное же обращение к Богу (т. е. мыслью и словом) тотчас после утреннего сна поставит для себя правилом, от которого будет отступать разве в особенных случаях: тогда он выразит этим полную свою зависимость от верховного Существа и готовность свою служить «Тому единому». Какое же это, в самом деле, будет прекрасное правило для каждого христианина! Как оно умно будет подчинять человека Богу! Как хорошо будет наделять утреннею молитвою! Но прежде утреннего молитвословия успеть надуматься серьезно о том и другом, успеть наговориться с другими и сделать многое сверх неизбежного обихода,—это очевидная уклончивость от первейшего дела в каждом дне. Кроме того: расспросы или рассказы или распоряжения о чем либо житейском еще на самой постели, вообще до утренних молитв, часто вводят в гнев-перебранки по семейству, по хозяйству, и таким образом совсем расстраивают дух прежде, чем будет выполнен долг утренней молитвы.

        Пренебрежение молитвою пред столом и после стола

   Молиться в это время дана прямая заповедь в слове Божием: «и ясти будеши, и насытишися и благословиши Господа Бога твоего» (Втор.8,10). Этот древний завет веры и освящен примером Господа нашего, Иисуса Христа. Со стороны самого дела, прийти и просто садиться за стол, как бы за игру какую, а не почтить молитвою пред обедом Подателя «пищи алчущим» (Пс.145,7), значит так же бросаться на пищу и питье, как бросаются на них бессловесные, которые не умеют, по неразумной своей природе, выразить почтение Творцу. Недостаточно и только раз-два бегло перекреститься перед столом; потому что в таком случае не только не успеть—прочесть молитвы: «Отче наш...» или «Очи всех на Тя уповают...», но и сказать: «Господи, благослови питие и ястие»!—За тем, не воздать после стола благодарной молитвы Богу—как же несвойственно для нас, особенно в виду того, что тут же со всею тщательностью стараемся мы отблагодарить лиц человеческих, от которых приняли стол или угощение! К хозяйки и хозяину дома—как в большом, гостинном столе—наперерыв бегут, чтоб поклониться им, поблагодарить их за хлеб-соль, а благодарности Господу Богу не хотят воздать! Если последнее назовут одною обрядностью, наружностью: то и первое разве не наружность? Но просить пред столом и благодарить после стола Господа Бога (став пред иконою) надобно не по наружности только, а искренно и с участием в этой краткой молитве мысли.

        Неисполнение молитвы пред началом и после окончания каждого труда и работы

   Молитвою, хоть краткою (пусть она будет состоять в одном крестном знамении, еще менее—во взгляде на святую икону или во вздохе к Богу),—молитвою прилично начинать и заканчивать каждый серьезный труд; потому что сказано: «Мене же не вопросиша, еже помощь имети» (Исх.30,2); «аще ли оно что (кроме вкушения пищи) творите, вся во славу Божию творите, благодаряще Бога и Отца» (1Кор.10,31).Так как молитвою привлекается от Бога благословение на дело, то не молиться при трудах значит не дорожить Божиим благословением. Верующий и богобоязненный христианин крестится также и в то время, как выходит из своего дома.

        Богохульные помыслы, преимущественно на молитве

   Дурные помыслы о святых и святыне, унизительные сравнения святого с грешным,—вот в чем состоит тайное богохульство, или в одном уме! Такие помыслы приходят преимущественно на молитве. Что сказать о вменяемости их? Они вменяются в грех только в таком случае, и притом—частью, а не вполне, когда человек не пренебрегает ими, т.е. останавливает на них свое внимание, хотя, положим, и не желает их, также когда стыдится открыть их на исповеди (и так иногда целые пять-десять лет). Они собственно—ветер от дьявола, который ими нападает на человека по своей зависти. Дьяволу и вменяются в вину все эти богохульные помыслы и представления: истинный христианин или христианка, очевидно, не соглашаются с ними и только смущаются от них, не зная еще до времени,—откуда они и зачем. И так все страдающие помыслами и представлениями этого рода не должны сильно опечаливаться от них, говоря в души нападающему врагу: «иди за мною, сатана» (Лк.4,8). Врагу радость, если на его неуместные и скверные картины (например, при взгляде на святые иконы или церковные свечи) обращается внимание, если от этих картин тревожится дух, даже оставляется долг исповеди и св. причащения.

        Занятие ума одним земным

   Помышления об одном земном отчасти не согласны с назначением христианина, да и прямо запрещаются в слове Божием: «горняя мудрствуйте, а не земная» (Кол.3,2). В этих словах слышится не один совет, которому следовать или не следовать предоставляется воле человека, но положительная заповедь. И заповедь эта не есть какое либо излишнее или непомерное требование, а совершенно необходима. Обыкновенно, кто о чем больше думает, тот это самое и начинает любить. Так и для человека, которого мысли непрерывно заняты одними земными делами и никогда не занимают их ничто душеспасительное,—для такого человека Бог и будущая жизнь как бы не существуют. Он сам себя поставляет в такое состояние, что начинает скучать предметами религиозными и даже чувствует к этим предметам какую-то тайную нерасположенность.

        Забвение о вездеприсутствии Божием

   «Предзрех Господа предо мною выну» (Пс.15,8). Вездеприсутствие Божие так же нас везде встречает и окружает (Пс.138,7-10), как воздух, которым мы дышим и в котором движемся, хотя и не в силах определить с точностью образа вездеприсутствия. Посему в чувстве благоговения всегда должны мы помнить, что Господь Бог находится на каждом месте, все Он видит и слышит. А иначе это будет такая же неизвинительная забывчивость, как кто стал бы небрежно и говорить и двигаться в присутствии самого царя или пред лицом высокой какой особы. Да; если представлением себе вездеприсутствия Божия каждый легко может удерживать себя от грехов, как показывает пример Иосифа в доме Пентефрия (Быт.39,9); то в забвении о вездеприсутствии Божием заключается вина такого рода, что человек не хочет пользоваться столь легкою и ближайшею мерою к удержанию себя от зла.

        Забвение о своем ангеле-хранителе

   Ангел-хранитель—дар Божий христианину от купели (Посл.крещ.мол.4) и до могилы. Но даже и после смерти христианина он сопровождает душу, которую здесь охранял, когда душа проходит степени суда Божия. От самого человека уже зависит, чтоб ангел-хранитель ходил с ним днем, осинял его своею опекою в продолжение ночи: вера и богобоязненность человека привлекают к нему ангела-хранителя, как, напротив, безверие или маловерие и греховная жизнь, не прерываемая ни искренним покаянием, ни борьбою со страстями,—удаляют. Ангел-хранитель дается от Бога не один на многих, но каждому особо. После всего того, очевидно, грех совсем забывать о нем, не молиться ему и не сознавать его благодетельного влияния на свою судьбу, например, в тех случаях, когда проходит мимо нас самые очевидные опасности для здоровья и жизни. Грех, особенно, не воспоминать о своем ангеле-хранителе в Михайлов день, как в главный годичный праздник в честь всех бесплотных Сил,—не освятить этого дня, если не непременно бытностью в церкви, то живейшим представлением себе личности ангела-хранителя.

  Почитай Бога сердцем

  Вторая заповедь запрещает ложное богопочитание, а требует, чтоб человек кроме ума служил Богу всем сердцем своим и всею крепостию своею. Отсюда нарушения ее составляют:

       
Грехи против святых икон

        Поклонение гробам неведомых с признанием их за святыню

  В этом случае честь святых Божиих воздается неизвестным лицам, может быть, даже грешным,—грех осуждаемый правилами соборов (Карф.94 и 95). Шестой вселенский собор на сей раз поставляет в вину только то непочтение, когда известно, что мощи «подлинные и истинные». Могила же неизвестная, хоть и оглашаемая «мощами», до подлинных удостоверений и до свидетельства голоса Церкви должна оставаться просто.

        Хождение к простым местам, как святым,—на источники, к колодезям, в рощи, дубравы, к кумирам, или тайное исполнение обрядов прежней веры

  «На версех гор кадяху... под дубом, и под елию» (Осия 4,12-13). Допускать все подобное, равно как, отдавая почтение некоторым деревьям, привешивать на эти деревья платки, чтоб получить от них какую либо помощь,—значит блуждать от Бога и подвергать себя страшному осуждению. Да; по правилам одного из вселенских соборов тем людям, которые тайно выполняют обряды прежней веры, отказывается и в крещении их детей, если они не покаются (7 всел.8).

        Обоготворение иконы

  Когда евреи стали покланяться вместо Бога медному змию в пустыне, который изображал Христа распятого, а должны были они только с верою смотреть на это изображение: тогда немедленно же был сокрушен медный змий. Отсюда виден грех тех христиан, которые, стоя пред иконой и молясь, не возносят своей мысли и сердца дальше иконы, думают, что это и есть Бог, Богородица, святой угодник, которые называют святые иконы «богами, божеством».

        Невнимание к правильности и красоте икон

  Если мы и портреты любимых и почитаемых нами лиц желаем иметь в более правильном виде и отвращаемся от таких изображений на этот раз, которые несходственны с живыми лицами или безобразны: то тем более уместны подобные требования к святым иконам. Иконы составляют для нас не одно воспоминание или украшение церкви, в доме, на книге, но и предмет почитательного поклонения. Посему несомненно согрешают как художники пишущие, так и купцы продающие, так еще начальства дозволяющие продавать неправильные и некрасивая иконы, которые написаны все на один образец при разности лиц, без всякого соображения с историческим преданием о святом угоднике: каких он был лет и какой-наружности; отсюда то отсутствие в этих иконах какого либо сходства с изображаемыми на них лицами. Не должны быть также иконы, которые от небрежности и неуменья живописца даже лишены правильного рисунка, или же написанные слишком живо, в чисто-итальянском вкусе, совсем не по духовному.

        Занятие иконною и живописною работою в порочном состоянии духа и тела

  Древние иконописцы, например, святой Алипий, приготовлялись ж своей работе постом и молитвой, рисовали с благоговением и призыванием помощи от угодника, лик которого писали. Грешат те живописцы,—всякий мастер и мастерица, которые, изображая святых красками, литием или чеканьем из серебра и золота, шитьем по бархату, забывают при этом высокое назначение своего труда и безнравственно держат себя на работе; например, курят табак, допускают ссору, произносят брань, даже и скверную, разжигаются похотью.

        Оставление комнат без икон по холодности к Богу и святым или только по моде

  Икона, особенно обилие икон, возбуждают к молитве и помогают удерживаться от рассеянности во время молитвы. Следовательно, кто оставляет свои комнаты без икон, тот не дорожит молитвой, равно как лишает других, которые бывают у него в доме или квартире, возможности помолиться, например, при входе к нему и выходе от него. Затем, забота и усердие приобрести себе икону, особенно не одну, а многие,—показывает любовь к святым Божиим. Следовательно, кто не имеет у себя икон, тот холоден к святым угодникам. Все это для православного христианина постыдно и грешно, особенно в виду того, что в том же доме, т.е. где не скоро можно встретить лик Спасителя или кого из святых, «да знаменается свет лица» (Пс.4,7) их на приходящем или живущем,—там много висит по стенам дорогих картин.—Не показывать же у себя святых икон собственно из подражания моде или намеренно поставлять в своей комнате только малую икону, которая бы не бросалась приходящим в глаза, какое это малодушное стеснение себя в деле религиозном! Мода не спасет и люди переменяются: а святая икона утешит и в горе и, как богоустановленное почитание, останется всегда.

        Употребление иконы (не чудотворной), совсем утратившей свой лик

  Кто желает помолиться, а тем более каждый день молиться пред известной иконой, тому необходимо знать, какой святой изображен на этой иконе, чтоб мог он с сознанием совершать свою молитву. Но если икона слишком потемнела от давности времени или вследствие небрежного хранения ее, если на ней почти совсем сгладился лик: в таком случае она остается для молящегося одной доской (Деян.17,29), которую следует сжечь или спрятать до возобновления на ней лика. И родительское благословение этою иконою не имеет здесь оправдания. Нет; употреблять обветшалые иконы значит бессознательно и небрежно относиться к чествованию Господа и святых в их изображениях.

        Постановление рядом со святыми иконами изображений людей не прославленных

  Нельзя обращаться с молитвою даже и к несомненно — святым людям прежде того времени, как сам Господь прославит их нетлением мощей или чудесными какими знамениями. Разве можно только на сей раз говорить: «молитвами раба твоего... помилуй меня, Господи»! Таким образом и изображения этих лиц, до прославления их Богом и до решения св. Церковью вопроса о том, чтоб причислить их к святым, не суть святые иконы, а только портреты. Тем более неправильно и неразумно вешать, прибивать на стене вблизи святых икон, без всякого промежутка или расстояния, картину царя, высокой какой духовной особы.

        Опущение долга возжигать масло и свечи пред иконами

  Почитать святые иконы возжжением пред ними свеч или масла и каждением ладана показал сам Бог в свят. Писании (Исх.30, 7-8) и утвердили вселенские соборы (Всел.6,73). Следовательно, не воздавать иконам такого почтения (когда есть средства на то), ни при каждодневной утренней и вечерней молитве; ни в праздники, составляет грех опущения. Но, с другой стороны, не следует много полагаться на выполнение денно-нощной лампадки пред иконами,—заменять этим свою личную и сердечную молитву к Богу: при горении лампадки, занимаясь обыкновенными делами, нужно бы воспламеняться по временам молитвенным духом. А также не следует стесняться пойти в церковь или отговеть в пост, если не на что поставить в церкви свечу.

        Небрежное отношение к святым иконам и к кресту Господню

  Сказано: «отлучитеся (очистите себя) носящии сосуды Господни» (Ис.52,11). Так например, грехом почитается: не устроить киота для иконы, особенно когда икона без киота чернеет и портится; полагать вместе с иконами (на божнице) солонку, карты, а на столе—сальную свечу, табак, рюмку с вином; заимствовать огонь для курения табаку (закуривать) от горящей у иконы лампадки, а также прямо, без посредства лучины или бумажки, зажигать от лампадки или восковой свечи сальную свечу; брать в руки святые иконы, как ни попало, во время переноса их куда либо или при уборке—чистке комнат; не обметать или не обтирать от пыли икон; прикладываться ко кресту в хмельном виде или в телесной нечистоте:—делать изображение креста на дверях к нечистому помещению;—чертить крест на земле, где он за тем попирается ногами (6 Всел.73). Все это грех, а не такие маловажные случаи или примеры, на которые будто бы не следует обращать внимание: тут, значит, душа не благоговеет к святым угодникам и ко кресту Господню.

        Хождение без креста на груди

  Крест возлагается на христианина сряду после крещения. Он внушает, что только крестною смертью Иисуса Христа спасен каждый человек. Он напоминает заповедь Спасителя: «иже хощет по Мне ити» (Мф.16,24). Он отличает христианина от некрещеного;—охраняет от нападений дьявола;—полагается с нами и во гроб. И так, кто пренебрегает ношением его на груди или только в случае утраты и ветхости не заботится заменить его новым, тот показывает себя маловерующим и невнимательным христианином. С другой стороны, не следует носить одновременно или на одной нити-цепи несколько крестов или привязывать тут же что либо из вещей житейских.

        Небрежное изображение на себе крестного знамения и осмеяние правильного креста в других

  Неопределенно махать рукой по лицу или кружить перстами по груди, вместо того чтоб положить крест сначала на голову, потом на грудь и плечи; не делать при этом и надлежащего поклона, а только кивать головой; за тем креститься без крайней нужды в перчатках или, по небрежности, всеми пальцами разом;—все это отнимает у крестного знамения смысл и достойную честь, а у молитвы— силу. Нет; хоть крестное знамение делается скоро, в одну секунду: но оно выражает самую умную мысль. Полагая креста на голову, приносим в жертву Богу ум, мысли свои; полагая его на грудь, к сердцу, жертвоприносим Господу Богу свое сердце; полагая на плеча, где сосредоточение телесной силы,—желаем служить Творцу всеми силами тела. Словом: тут должна бы быть у нас в памяти служба-любовь к Богу и «умом и сердцем и всею крепостью» (Мрк.12,30). Махание или вертение рукой при крестном знамении, таким образом, искажает крест, а по словам св. Златоуста (во время которого уже замечалась эта небрежность) здесь только радость бесам. Но кто, крестясь так-то, еще осмеивает в других правильное изображение креста («большими крестами молится, или хочет спастись»); тот поступает и еще хуже. Пусть иной не от ycepдия делает большой, т, е. вполне истый (истовой) крест: но можно лишь судить неусердие, а не осмеивать самое крестное знамение.

        Молениe крестом двуперстным и осуждение не молящихся двуперстно

  По преданию от свят. Апостолов и по некоторым церковным памятникам крестное знамение христианина должно быть «троеперстным». Двуперстое же явилось в России со времени раскола, заимствовано от армян и осуждено, как не истинное, на соборе в 1667 году. И так тому человеку, который знает все это из рассказов или толкований православного священника, особенно грешно молиться двуперстно, и при этом—осуждать или чуждаться других, которые не молятся двуперстием.

0

5

Грехи против почитания святынь

        Неблагоговейное прикосновение к мощам к чудотворным иконам и опущение случая приложиться к ним

  В ветхом завете некоторые люди дерзнули раскрыть ковчег завета, чтоб посмотреть на его внутренность, и— целыми тысячами погибли от внезапной смерти (1Цар.6,19). Без теплой веры или же небрежно прикасаться к мощам и другим останкам от святых, а также к чудотворным иконам, значит оскорблять благодать святаго Духа, которая очевидно пребывает и по смерти угодников с телами их или с изображениями (1Кор.6,19). За тем, так как Господь Бог дает нам эти святыни для оживления нашего ленивого духа к добру и для освящения души и тела: то мы погрешаем, если не хотим приложиться к ним, имея на то время и случай.

        Непочтение к богоявленской воде, к антидору, артосу к просфоре, принятием их после пищи или хранение их, равно как и благословенных хлебов, до порчи

  Богоявленская вода имеет такую священную важность, что тем, которые по недостоинству своему не допускаются к святому причастию,—тем в этом лишении положено освящаться питьем ее (Чин посл.в свящ.требн.). Об антидоре сказано: «аще кто и мало ядяше или пияше (например, чаю), да не приимет» (Чин лит.св.Злат.); притом, антидор весь должен быть съедаем в церкви, а не уносим домой (Кормч.); нужно принимать его с благоговением, как даяние вместо даров Христовых, как остатки хлеба, употребленного для тела Христова, а не с такой торопливостью, чтоб крупицы его падали с блюда на пол, под ноги. Подобно тому артос, благословленные хлебы и служебные просфоры уставом церковным внушается есть, если не до малейшего утоление голода, например, стаканом чаю, то во всяком раз «прежде обычного ядения» (служ.свящ.), т. е. прежде полного обеда или ужина. (Нужда же какая-нибудь, например, в дороге, иное дело; потому что в нужде и хлебы предложения некогда были употреблены в пищу (Мрк.2,26). Но уже излишнее или неразумное уважение воздается этим святыням, когда кто, вместо того, чтоб в первый же или во второй день потребить артос, просфору, хранить их даже до того, что засушивает их, допускает насекомым точить их, перекладывает их из ящика в ящик, из холстины в холстину. Даже и от мощей просфору, которая, действительно, приносит христианину отрадное воспоминание, нет нужды хранить; потому что в каждом месте где есть церковь, можно получить вновь литургийную просфору;—потому что бескровная жертва везде имеет одинаковую силу, а следовательно и просфора после нее—одинаковое значение. Впрочем, речь наша боле, против порчи просфоры, артоса или благословенного хлеба. А если нет этого, между тем не пришло почему либо время употребить их: в таком случае и нет вины в многодневном хранении их. Но нужно хранить обеденную просфору в приличном месте, а не полагать ее на тот столь, где например, рюмки с вином или мясные блюда.

        Неблагоговение к святыне храма Божия

  Оно выражается, например, так: 1) с сознанием приходят в церковь в нечистоте естественной («регулы»), еще горше—в скверне произвольной, или греховной; 2) без нужды заходят (миряне) в алтарь, разговаривают там (и немиряне) о делах житейских и с гневом; 3) обращают для себя церковь в место развлечения, приходя в нее единственно для того, чтоб послушать певчих или громогласное чтение евангелия,— и так может быть каждый раз; 4) при свадьбе же делают церковь и местом зрелища, обратившись и стоя спиной к алтарю во все время венчания; 5) пользуются церковью, как только удобным местом для свидания с кем либо по делам житейским, а иные (страшно сказать!) и с целью постыднейшею...; 6) вносят в церковь и даже употребляют там предметы прихоти, например, табак; и 7) проходит или проезжают мимо алтаря с сквернословием, с песнями и криком, между тем как богобоязненный христианин, поравнявшись с алтарем, открывает голову и творить крестное знамение.—В слове Божием сказано: «устроиши сердце твое на вход храма» (Иез.44,5); «оскверни Иуда святая Господня» (Мал.2,11); «ко алтарю да не приступают» (Числ.18,3); «храм мой, храм молитвы наречется: вы же сотвористе и вертеп разбойником» (Мф.21,13).

        Предосудительные дела на христианском кладбище

  Это например: а) прогулка на кладбище с песнями; б) пирование на нем; в) курение табаку на могилах, и г) осквернение праха родных плотским грехом... Подобные дела противны уважению, какое требуется воздавать умершим; показывают в человеке бесстрашие к собственному смертному часу,—только бесстрашие не в духе веры, а вольное и бесстыдное.

        Неблагоговение на крестном ходе

  Крестный ход есть ничто иное, как движущаяся церковь, и—церковь более многочисленная, чем в стенах храма. Поэтому христианин должен вести себя во время крестного хода с таким же благоговением, как и в церкви. Грешат тe, которые приходят на крестный ход не более, как на прогулку, и чтоб посмотреть на людей. Они смеются и разговаривают на крестном ходе или заняты тем лишь,—сколько тут собралось народа, как несутся по воздуху хоругви, кто и во что одет, словом, совсем не думают об участии в общей, всенародной молитве: между тем молитва составляет здесь самое главное (2Макк.23.18). Но если крестное хождение бывает продолжительным (когда например, переносится чудотворная или особенно почитаемая икона из села в село, из города в другой город или в пустынное место); в таком случае с особенною трезвенностью духа требуется держать себя на крестном ходе и как в подвиге духовном. Но как далека и мысль о подвиге, о святом угоднике, которого икона несется, если, с одной стороны, временно устраивают, а с другой—заходят по пути в такие палатки, которые не утоляют только голод и жажду путника, но и соблазняют его к невоздержанию и неуместному развлечению!

        Незаботливость с постройке нового храма (при крайней нужде в нем) или о поддержке и украшении старого

  «Созиждите храм, и благоволю в нем», говорил Бог Иудеям (Агг.1,8). Но за то, что где либо храм не строится или же «запусте» (Агг.4) (не поддерживается) или только не особенно украшается, между тем как мирские дома цветут,—«сего ради (так было сказано тем же иудеям) земля оскудит изношения своя» (Агг.10). Господь наш не отказал же сборщикам на содержание храма, и даже заплатил храмовую подать за двоих (статир вместо требуемой дидрахмы (Мф.17,2). Храм на множество домов—один дом и составляет общее достояние для всех и каждого в приходе: не долг ли каждого прихожанина принести на него свою лепту? В храме, совершается бескровная жертва Христова, и этою жертвою освящается весь тот край, где стоит храм: как же не дорожить Божиим храмом? Как не стараться—построить его, если нет его? Как не любить—украшать его ради совершения в нем бескровной жертвы? Как допустить, чтоб он представлял из себя развалины? Усердные евреи и снимали с себя одежды, встречая Иисуса Христа (Мф.21,8).

        Многолетняя небытность у исповеди и Святого Причастия

  К тем, которые медлят своим покаянием во грехах (а долго не быть у исповеди и значит медлить), относится замечание: «аще не покаетеся, ecu такожде погибнете» (Лк.13,3). Еще сильнее угроза произнесена на уклоняющихся от св. причастия: «аще не снесте плоти Сына человеческаго, ни пиете крове Его, живота не имате в себе» (Ин.6,53).

        Heycepдие приступать к Святому Причастию чаще, или более одного раза в год

  Что православному христианину нужно исповедоваться и приобщаться св. таин чаще, а не однажды только в год, для этого мы имеем главным образом следующие основания: прямую заповедь Спасителя—«примите, ядите…»— особую заповедь Церкви, внушающую приобщаться во все четыре поста года и даже предлагающую ревностным христианам приобщение каждый месяц; — ревность первых христиан, которые «бяху терпяще в преломлении хлеба» (Деян.2,42), и затем—пример всех святых людей последующего времени, также часто приобщавшихся; наконец, невозможность кому бы то ни было достигать совершенства в духовной жизни без частого освящения себя таинством евхаристии. И так из грехов опущений самый важный— когда кто не более одного раза в год исповедуется, между тем как была бы ему возможность чаще приступать.

        Говенье только по внешнему какому требованию со стороны закона или старших лиц, по принятому обычаю, при вступлении в брак, по нужде болезни, из опасения препятствий к погребению в случае смерти

  На сей раз вменяются в вину, прежде всего, притворство и холодность чувств, с которыми приступает человек к исповеди и св. Причастию. Затем: можно ли одобрить, если для достижения обыкновенных и внешних целей употребляются средством столь высокие таинства? Но и в том случае, когда кто, напутствуясь сими таинствами по особенной нужде, например, по болезни, решается этим заменить говенье, которое он должен бы на ряду с другими выполнить в пост и с положенным по уставу приготовлением,—и в этом случае нет полной искренности, полного свободного произволения исполнить христианский долг. Сказано: «не аки по нужди благое твое будете, но по воли» (Филим.14). А тут как бы ожидалась только внешняя нужда («в церковные—исповедные книги не запишут, заболел, без говенья не обвенчают, без напутствования не похоронят»), — нужда, чтоб прийти к исповеди и св. причастию.

        Малоприготовленное или совсем недостойное приобщение святых Таин

  «Да искушает (испытывает) человек себе и тако от хлеба да яст и от чаши да пиет..» (1Кор.11,27). Для самоиспытания то пред святым приобщением и полагается православному христианину между прочим говеть неделю, в крайнем же случае полнедели. Но прийти прямо к причастному правилу или ограничивать, без всякой уважительной причины, говенье (притом только однократное в год) всего одним днем, это показывает человека, который явно не благовеет к святым, страшным тайнам Христовым: это и не в характере православия (так принято говеть только у римских католиков).—«Ядый же и пияй недостойны, суд себе ясть и пиет» (1Кор.28,30). Еще тягчае вина: приступить к святым тайнам очевидно недостойному, т. е. в таких смертных грехах, за которые по правилам церковным запрещается приступать. Что священническая власть не запретила приступить, это не оправдывает человека недостойного. Он или не принес ясной полной исповеди пред священником и таким образом священник не имел возможности правильнее отнестись к его нравственному состоянию,—разрешить ему приступить, или же он усиленно испросил себе это разрешение; уверял исправлением своей жизни,—только без сердечного намерения исправиться. О, тяжкий грех— недостойное приобщение!

        Дерзновение приступить к Святым Тайнам, когда духовник запретил

  Здесь заключаются такая вины: недоверие к решению духовника, богопоставленного судии совестей; явное ослушание пред духовником; иногда вместе с тем—тайность дела, т.е. если признанный недостойным приступить приступает за глазами духовника, в другой церкви; а главнее всего, небережение себя от великой ответственности пред Богом за недостойное приобщение. Грех такого дерзновения не извиняется ни старанием избегнуть стыда со стороны людей, ни строгостью духовника, ни сердечным будто бы желанием причаститься. Если духовник обстоятельно и беспристрастно рассудил не приступать: то всякий порыв приступить есть дерзость и вред.

        Нехранение дня причастного и вообще дней после говенья

  Грехи на этот раз составляют: 1) выход из церкви после приобщения без благодарных молитв и целования креста, а вечером небытность у вечерни; 2) падкость тот-час на пищу и питье; 3) неразмышление о даре, которого сподобил Бог; 4) опьянение в тот же день; 5) неудержание себя от супружеских ласк; 6) бытность на вечеру, допущение игры какой; и 7) незаботливость исправить свою жизнь.—«Тако ли не возмогосте единаго часа побдети со Мною...?» (Мф.26,40). «Человеке постяйся о гресех своих», и паки... таяжде творяй... Что успе смирением (покаянием) своим?» (Сир.34,26). «Не бо врагом твоим тайну повем».

       
Грехи ложного Богопочитания

        Воздаяние божеской чести Божией Матери или ангелам, или кому либо из святых

  Един есть всевышний Господь: пред Ним на бесконечном расстоянии всё и все. И так «Тому единому послужиши» (Втор.16,13); «се раба Господня», сказала о себе сама Божия Матерь (Лк.1,38); «никто же вас да прельщает... службою англов», сказано против обоготворения небесных сил (Кол.2,18). Что же до божеской чести святым, то из них апостолы Павел и Варнава тотчас разодрали на себе одежды, когда народ почел их богами и хотел было принести им жертвы (Деян.14,13-19). Если и говорится: «да спасет угодник Божий», то спасает он не сам по себе, а помощью Божиею. (Посему лучше бы и не соединять, или не поставлять рядом, молебна Пресвятой Троице или Христу—Спасителю с молебном святым, которые принесут нашу молитву тому же Всевышнему Господу: лучше бы выполнять первый молебен отдельно, или в особое время, если только позволяют время и обстоятельства).

        Убеждение будто некоторые места, например, гора Афон или звание, как монашеское, священническое, сами по себе спасают человека

  «Аще кто речет вам: се зде Христос или онде: не имите веры» (Мф.24,23). Да; Иисус Христос везде, где веруют в Него, где любят Его. Нас спасает Его благодать, а она предлагается и доступна всем (Ефр.4,16); спасение наше зависит от нашего усердия, а оно недалеко от нас,—вот в душе нашей; так Адам и в раю согрешил, а Иов и на гноище остался верен Богу; Иуда был и в числе Апостолов, обращался близь самого Спасителя мира, но погиб; Закхей же между грешными мытарями угодил Богу. Нет; ни монастырь, ни самое дальнее путешествие к святым местам, и ни большой счет сделанных для богомолья путешествий, ни высокий сан, ни ежедневное предстояние у святого престола в церкви или у мощей угодника, все это само по себе никого не спасет, как напротив, ни мир, ни униженное какое звание никого не погубят. Иное дело думать, что некоторые места и состояния человека удобнее, ближе для спасения.

        Ложный стыд в исповедании веры и в делах богопочитания

  «Иже аще постыдится Мене и моих словес..., и Сын человеческий постыдится его, егда приидет во славе» (Мрк.8,38), т.е. на всемирном страшном суде. Бояться высказать свои православные убеждения, когда вызывают на то; даже неохотно открыть о себе в кругу иноверцев,—какого вероисповедания; не сметь в присутствии других и перекреститься или сделать земной поклон пред святыней; молиться осмотревшись прежде, не наблюдает ли кто со стороны или не может ли заметить, и так каждый раз; затрудняться выразить близкое расположение к благочестивому священнику; вообще с робостью скрывать свои религиозные убеждения и добрые расположения; наконец, решительно отказываться от них в угоду людям: вот все это и значит «стыдиться Христа»! Ложный (религиозный) стыд—измена Богу и напрасное стеснение самого себя в чувствах богобоязненности. К чему же это так украдкой креститься или полагать земные поклоны, если душа желает того? для чего же стеснять себя—воздать благодаренье Богу, если при особенном каком случае так и готовы выйти из сердца слова: «слава Богу, слава Тебе, Господи»? Не дороже ли нам людей Господь Бог и святая православная вера? Если же укажут при этом на молодость, на юность, которая обыкновенно стыдится обнаружения чувств религиозных: то и тут, конечно, не стыд, а напротив еще честь молодому человеку; потому что весьма утешительно видеть в молодом, как он выполняет священные и первейшие свои обязанности, как человек и христианин.

        Название набожности, добродетелей ханжеством, фарисейством, юродством; или гонение человека благочестивого самым делом

  «Нe подобно есть иным житие его (праведника)..., удаляется от путей наших... (Посему) досаждением и мукою истяжим его» (Прем.2,15.16.19). Посему обзывают набожного ханжой, святошей, фанатиком; чуждаются его, изгоняют его от себя, когда можно—и бьют. Но поступать таким образом с человеком, который совершенно невинен и нисколько не касается других, вымещать на нем собственную свою вину и неисправность, потому что его благочестивая жизнь служить укором для нечестивого,—это в высшей степени несправедливо в жестоко: «ненавидением неправедным возненавидиша мя» (Пс.24.19). Что же делать набожному человеку, чтоб избавиться от имени «ханжи, пустосвята, фанатика», чтоб помириться с людьми мирского духа? Ужели изменить своему религиозному направлению? О, это было бы слишком легкомысленно! И вот тут вместе с лицом осмеивается, преследуется самая набожность! Впрочем, иной раз к набожному человеку, по особенным внешним обстоятельствам его, и не выражают ни чувства ненависти, ни вида гонения. Только лишь называют его направление не современным, не практичным, ошибочным; только лишь жалеют его за то, что он «напрасно изнуряет себя, мало есть и спит, по долгу стоит на молитве, много тратит денег на церкви, на милостыни». Все это одними трактуется, а другими принимается, будто несомненно-напрасное или излишнее. Но жалость здесь к ближнему неуместная. Это значит представлять самую добродетель жалкою, излишнею. Нет, не воздыхать нужно об истинно-набожном человеке, а душевно радоваться за него: от духовных подвигов он ничего не потеряет, а скорее будет долговечным и упрочит свое материальное состояние. Но некоторые по-видимому хотят быть основательными и беспристрастными судьями религиозного человека. Говорят: «если этот человек хочет жить по закону Божию или по духовному, то зачем же в тех и иных случаях поступает неправильно? зачем часто говорит так, а делает иначе»? По мнению этих судей выходит, что набожный человек и согрешать никогда не должен, между тем как сказано: «седмерицею падет праведный» (Прит.24,16). Иное дело было бы: злая богопротивная страсть или нераскаянность в каком либо смертном грехе. В таком случае и благочестия истинного не будет. И разве можно быть истинно-благочестивым, так сказать, по заказу, по непременному требованию, как известно, — истинная добродетель соединена с борьбой. О! лучше бы строгим судьям взять для подражания или в урок себе известные добрые качества истинно-набожного человека, чем отрицать его религиозное направление, чем бросать ложный взгляд вообще на христианскую набожность.

        Фарисейская набожность

  Это не одна только наружность в религии. Так сказать будет мало: наружность религиозная, без мысли и усердия, иногда примечается и в истинно набожных людях. Не составляет еще фарисейства в религии и неискренность молитвы или другого какого доброго дела, раз-два допущенная. Фарисейство—это намеренная ложь, или рассчитанная искусственная святость. Сущая гибель от него, когда оно перейдет в характер, сделается направлением человека. Какая же его цель? «Да видими будут человеки» (Мф.23,5); «да прославятся от человек» (Мф.6,2). Лицемеры или хотят приобрести себе влияние на народ (как например, у старообрядцев их наставники, подающие милостыню, одолжающие в своей среде деньгами), или стараются войти в милость у высоко-поставленных в духовенстве лиц, чтоб воспользоваться ходатайством этих лиц, о месте службы для себя, или же рассчитывают заслужить похвалу и почет у людей истинно-набожных, которые рады бы видеть подобного себе. Веры и благочестия в душе их нет, но они выдают себя ревнителями на сей раз там, где этим путем могут достигнуть известной своей цели. Если что доброе они делают, то делают только на показ, и опять не для полезного примера другим, но единственно для похвалы или другой преступной цели. Не кому видеть их набожность, никто не расскажет о них, или нет выгоды им пред известными лицами показывать себя набожными, и—они не показывают себя тем. Тогда, например, легко ими ослабляется или совсем нарушается пост, не протягивается их рука для частого крестного знамения, нет у них усердия пойти в церковь, не полагаются ими низкие поклоны на молитве; напротив—пред людьми мирскими или светскими они вполне обнаруживают мирское же направление, и уже не в одну угоду этим людям, но как собственное и господствующее направление. Для лицемеров самое неважное в богопочитании (внешне сткляницы) имеет большую цену, чем совесть, любовь и правда. Строгие к мелочам, они ни почем считают «суд и милость и веру» (Мф.23,23), а отсюда ложная их набожность всегда бывает взыскательна к другим и снисходительна к себе. Они жестоки сердцем и под личиною добродетели готовы решиться на всякие злодеяния. И так горе и горе усвоившим себе дух фарисейской набожности!

        При пожертвованиях на церкви и иконы, и по поводу этих пожертвований, отказ в посильном пособии бедным

  Бедные и нищие в среде православных христиан тоже «храмы Божии»—храмы живые; одушевленные (1Кор.3.16). Истинное ли это направление религиозного человека: в одном случае быть щедрым, а в другом ничего не давать, в первом—многого не жалеть, а во втором—и в малом отказывать? Украшая храм, христианин должен украшать и душу свою добрыми качествами: а не лучшее ли украшение для души милосердие к ближнему? Иной отказывает бедному в пособии потому, что «делает, например, серебряную ризу на икону»: а бедному между тем помощь нужна без всякого отлагательства времени, и может быть у него уже нет сил пойти к другому, чтоб просить. Не значит ли это поражаться более внешностью в богопочитании, чем соблюдать «вящшая закона... и милость и веру» (Мф.23,23)? Не одностороннее ли это направление религиозности—всегда поступать так при достаточных средствах? Да, и нечего сомневаться в этом.

        Ложное юродство, или не Христа ради

  «Юродивый или блаженный», очевидно, не тупой или полоумный от природы: последний только урод. Юродство же есть величайший подвиг в христианстве, утверждающийся на словах апостола Павла: «мы убо буи (безумны) Христа ради» (1Кор.4,10). На этот подвиг способна только пламенная ревность к Богу; его, например, несли и вполне вынесли Андрей юродивый и друг. Юродивый имеет целью в отношении к себе смирить себя и прикрыть свою духовную жизнь от глаз мирских, а в отношении к другим под видом безумного привлекать людей от жизни горделивой и суетной, которая истинно-безумна, привлекать к истинному разуму, или к истинно-разумным делам; под видом глупого, с которого нечего взыскивать, он обличает пороки и неправды в таких лицах, к которыми может быть и никто не смеет приступить с подобным обличением. И вот (бывали и бывают такие примеры) этот-то трудный и высокий подвиг в христианстве искажают некоторые намеренно! Обманщики действуют наружно по примеру святых юродивых, говорят таинственно, а на самом деле ищут только того, чтоб собирать себе деньги, чтоб служила им доверчивая набожность, среди которой, обыкновенно, они являются: (истинные же юродивые или ничего не брали, или раздавали нищим—притом тайно—все, что только добрые люди предлагали им). Притворяясь пред другими и обманывая легковерных, ложный юродивый, наконец, привыкает обманывать и самого себя, считает себя богоугодно-блаженным; между тем как ни молитвы, ни поста, ни других высоких качеств Христа ради юродивых отнюдь не имеет. Тяжкий, претяжкий грех!

        Ложное странничество

  Сходить или съездить на поклонение мощам угодника Божия или к святым местам в Иерусалим, в Киев,— при известных условиях, дело благочестивое и также это подвиг духовный. Тут например, имеется целью (кроме исполнения обета, если путешествие предпринято по особенному обету): а) потрудиться ради царствия Божия; б) видеть живые примеры высокой, духовной жизни; в) когда же или где нет таких примеров—при взгляде на гробницы угодников Божиих воодушевиться большею ревностью о спасении души, облагоухаться здесь и благодатью Божиею, как особенною силою для спасения; г) может быть, и увидеть осязаемые чудеса на месте поклонения, следовательно, ощутить ближайшее присутствие Бога; наконец д) видеть более умилительное, продолжительное и торжественное богослужение, чем дома. В этих богоугодных целях и в духе молитвенном можно даже не раз в жизни предпринять дальнее путешествие к святым местам и мощам. Но бывают такие «странники и странницы», которые далеко уклоняются от этих чистых целей в своем путешествии и разве у самой только святыни на короткое время показывают в себе дух веры и благоговения. Раз побывав у святых мощей и по святым местам, и с первого же этого раза возвратившись домой не лучшими, как вышли, напротив принеся с собой много зла, которое переняли от странников,—эти люди стремятся к богомольям снова, и некоторые почти целую жизнь так-то странствуют. Для чего же или ради чего? Чтоб не работать дома и пропитываться на чужой счет (обыкновенно, они не запасаются на дорогу собственными трудовыми деньгами; но, кроме готового приюта и стола, еще по домам просят подать им, как идущим на богомолье (Деян.20,25); чтоб иметь разнообразие к своей жизни, видеть постоянные перемены лиц и местностей. На путях своих или придя на время домой, они пускаются в ложные рассказы «об Иерусалиме и Синае, о чудесах и гласах», пожалуй покажут «запекшуюся кровь вифлиемских младенцев» (в кусочках разбитого коралла), предлагают для продажи «четки и иконы, яко бы от мощей». Приютившись в дороге к какому-нибудь семейству, вкрадчиво вносят в это семейство разлад, начальная причина которого вернее узнается уже после ухода их: это именно «суть поныряющии в домы» (2Тим.3,6). Теснота дорожного помещения в дальнем странствовании приводит их к неопрятности, а смешение полов—к тайным порокам. Но и на местах самой святыни иные из них держат себя не лучше этого: нередкость, что того и другого поклонника видят на улице, лежащего без чувств от вина. И вот все это прикрывается тогою благочестия, так что надобно иметь немалую дальновидность, чтоб отличить ложного странника от истинного! Какое жалкое направление! какое злоупотребление христианским благочестием! сколько здесь повода для людей легкомысленных и вольнодумствующих, не умеющих собственным примером добродетели вразумлять порок,— повода осмеивать христианскую набожность! Это последнее обстоятельство также поставляется в вину пред Богом для ложных странников и странниц.

        Ложное отшельничество среди мира и ложно-носимое одеяние лиц монашествующих или белого духовенства

  Иные (как в селах-деревнях) строят себе особые кельи, удаляются от семьи под предлогом спасения души, и—вдали-то от надзора семейного легко доходят до жизни предосудительной. Другие (как из женского пола) носят в мире черное одеяние по примеру монашествующих. Третьи отращивают себе волоса и надевают на себя длинную одежду, как бы лица духовного звания. Но так показывая себя отшельниками среди мира, отделившись от мирян наружностью своею, эти люди постоянно обращаются среди мирских мужчин и женщин и живут вполне по духу и обычаям мира. Очевидно, они «ложные богочтецы» (Ин.9,31). На них-то 6 вселенский собор произносит такой суд: «которые в черных одеждах и с отрощенными власами обходят грады, обращаясь среди мирских мужей и жен... изгоняти их …» (Прав.42).

        При равном разделе каких-либо земных благ требование себе (в одном сердце или и на словах) большей части пред другими за свою набожность

  Для благочестивого человека гораздо дороже должны быть духовные блага (Фил.3,8). Случается так,—его положение в мире скудное или унизительное: но для молитвы, но для служения Богу особенными какими либо добродетелями, к которым он особенно предрасположен,—положение это более благоприятное. Авраам и из той земли, которая уже принадлежала ему по обетованию Божию, как награда за его веру и святость, т.е. из прямой собственности своей, скромно и бескорыстно предоставил Лоту свободный выбор; а затем нисколько не противоречил, когда Лот выбрал себе лучшие места, ему же оставил худшие. За это самое Бог и удостоил его нового благословения, явившись к нему вслед за таким разделом его с Лотом (Бы.13,9-18).

        Пренебрежение в опасных случаях обыкновенными, или близкими, средствами для охранения от насилия своей православной веры, и вообще для спасения души

  Так, не воспользоваться бегством ради того, чтоб не быть названным беглецом или трусом,—не бежать оттуда, где угрожает явная опасность допустить измену православной вере, например, в кругу вольнодумцев, в руках изувера какого,—или же не откупиться деньгами, жалея деньги, в том случае, когда желательно достигнуть высокой духовной цели, например, чтоб пройти с проповедью евангелия к некрещеным, поклониться святыне;—все подобное осуждается голосом вселенской Церкви, как несогласное с истинным, разумным богопочитанием (Петра Алекс.кан.пр.12 снес.Деян.17,9-10). Тут и бегство и откуп деньгами и униженная просьба перед кем либо составляли бы службу Богу.

        Неприготовленность к исповеди по беспечности или в надежде на вопросы от духовника

  «Буди увещаваяся с соперником твоим..., дондеже ecu на пути с ним» (Мф.5,25). Соперником здесь можно назвать совесть, которая оскорблена грехами, обременена тяжестью всяких грехов перед Богом. Кто идет к исповеди, не рассудив прежде с этим соперником своим, не испытав себя предварительно в делах своих: тот на самой исповеди, обыкновенно, бывает сух, не сознателен, совсем не знает, в чем и винить себя, держит себя на духу так, как будто дело не до него касается; он говорит одно, и даже вперед духовника: «грешен, грешен». Затем этот человек не пользуется вполне благодеянием Божиим в таинстве исповеди,—не усвояет себе со всею живостью разрешения во грехах, которого удостаивается чрез священника. Принося так свое покаяние, не погрешает ли он в самом покаянии? не ложно ли относится к таинству покаяния? Да; это великое опущение, когда не заботятся самоиспытанием приготовить себя к исповеди или думают, будто довольно только для них ответить, о чем спросит духовник. Не оставляя после себя глубоких следов в этих говеющих, исповедь делается для них как бы одним обрядом.

        Утаение греха исповеди с сознанием

  «Аще что скрыеши, сугуб грех имаши», говорится в наставление каждому пред исповедью. Здесь также изобличается ложное понимание таинства, и исповедник сугубо виновен в утаиваемом грехе вот почему: он не доверяет таинству, т. е. будто не сам Христос слушает его исповедь; обманывает священника и самого Бога; напрасно стыдится без меры духовника, потому духовнику дано правило: «тако имей грехи, яже исповедают тебе, яко же бы были твои» (Номокан.пр.189); наконец, подвергает себя опасности остаться совсем неразрешенным в тяжком грехе, т.е. если постигнет его скоропостижная смерть и уже не будет он иметь возможности снова исповедаться.

        Нарушение тайны своей или чужой исповеди

  «Да не явится срамота наготы твоея» (Апок.3,18). Исповедь есть не только таинство, но и тайна, из которой ничего нельзя открыть другому. Было, правда, время и всенародного, публичного покаяния: но всенародная исповедь отменена из снисхождение к нашей же слабости. И так виновна здесь, даже простодушная откровенность, т. е. когда рассказывают о чем спрашивал их духовник, как они каялись и какая назначена им эпитимия. Но как тяжко грешит злонамеренный рассказчик, или тот человек, который, открывая что либо из исповеди своей или чужой, хочет тем или повредить священнику-духовнику или только насмешить других! С одной стороны, тайна тут Божия и ему никто не поручал открывать эту тайну, а с другой— и никто не просит его открыть, не допытывается от него узнать. Не следует также переговаривать слова этого человека.

        Неисполнение епитимии от духовника, или произвольное заменение ее, или же саморазрешение от нее после смерти духовного отца

  «Иже не держать правила своего (назначенной епитимии), отжени их да не погибнеши и ты с ними», дается совет духовнику (Номок.189). Не принимающий и не выполняющий епитимии, кроме упорства, грешит против исправления своей жизни; потому что главная цель епитимий, которые большею частью состоят из подвигов, противоположных прежним тяжким грехам или преступнейшим страстям,—есть исправление жизни исповедника.—Затем, если б кто и находил для себя нужным изменить или совсем отменить возложенную на него епитимию, тот должен в этом случае обратиться к духовнику же для разрешения своего недоумения. Исполнение епитимии, назначенной за тягчайший грех, так обязательно, что одна только болезнь, угрожающая смертью, освобождает от нее; а в случае выздоровления состоящий под епитимиею снова должен выполнять ее до назначенного срока (1 всел.13).

        Молитва о суетном или прямо противном Богу

  «Молящеся не лишше глаголите» (Мф.6,7). Сто молитв к Богу приносить человек, и все только о здоровье, об урожаях, об успехе торговли, по случаю постройки дома или предположенного путешествия, об устройстве участи детей и т. под. И если одна из этих молитв, продолжавшаяся долгое время, будет услышана,—тотчас сменяет ее человек подобною же молитвою о земном. Кратко: если б пред иным человеком была раскрыта завеса всех его молитв, или за всю ею жизнь, он устыдился бы самого себя; потому что увидел бы, что предметом его молитв была земля и земля, плоть и плоть. Но скажут: «кого же, как не Бога, просить в нуждах жизни»? Бесспорно так. Но зачем же просить Его только о земном и временном? Разве для человека одна земля, а нет неба и не ожидает его вечность? и разве Господь Бог одно земное и временное может подавать нам? почему же мы не молимся о душе, которая имеет своего рода нужды, например, исправиться от какой либо злой привычки, приобрести себе какую либо добродетель, словом—почему не молимся по примеру эктений просительных: «дне сего совершенна..., прочее время живота нашего в мире и покаянии скончати..., христианские кончины...»? Все это доказывает, что мы любим только свое тело, а не душу, что отдаляем от своего внимания дальнейшую свою участь—в будущей жизни.— Но иные приносят и прямо богопротивную молитву: «не приемлете, зане зле просите» (Иак.4.3). Например, один, вместо забвения обиды, молит Бога, чтоб был наказан его обидчик; другой, сделав кражу и не полагая пред Богом твердого намерения оставить этот порок, молит только быть ему сокрытым от людей и суда; а некоторые хоть просят позволительного, но с намерением нечистым, например, богатства—для жизни роскошной и веселой. Нет,—это несомненный недостаток наш в богопочитании: молиться всегда об одном земном и суетном. Тем более грех просить Бога о том, что само в себе нечисто или предполагается для нечистой цели.

        Малодушие, когда не исполняется и чистая молитва

  Сам Господь наш, Иисус Христос, примером своей молитвы в саду гефсиманском, научает нас не опечаливаться, когда мы молимся, и—не бываем услышаны (Мф.26,43-44). Равным образом, из самых великих святых одни совсем не были услышаны в молитвах своих, например, Моисей, желавший войти в землю обетованную и не достигший ее (Второз.3,26); другие же целую почти жизнь не видели исполнения своей молитвы, как богоотцы Иоаким и Анна (Четь-Мин.под 9 сент.). Может быть молитва наша еще не самая прилежная,—мы думаем (иногда по самой чистоте ее), что она сама собой должна исполниться; может быть и полезное само в себе было бы нам не в пользу, почему и сбывается даже противное нашей молитве, почему в бесплодии своей молитвы мы можем видеть, напротив, истинный плод ее; может быть не пришло еще время исполниться нашей молитве; или же Господь, замедляя оправдать нашу молитву, желает приучить нас к терпеливой молитве, хочет сделать нас вообще усердными молитвенниками; наконец, Он готовит нам тот дар, ту милость, которые просим у Него долго-долго, притом с задатком, или залогом, самым сильным, как молитва при бескровной жертве,—готовит нам милость к тому времени, как мы совсем обессилеем в человеческой помощи и в какой ни есть надежде на эту помощь. Во всяком случае, как бы наша молитва ни представлялась возможною для исполнения и как бы ни была чиста сама в себе, а также сильна сторонним подкреплением, как ходатайство за нас Божией матери, поминовение на проскомидии и за литургией,—неисполнением ее не следует огорчаться нам до того, чтоб оставить ее или раскаиваться за нее. Будущее прикрыто от нас: придет время, и многое, чего мы не понимали в судьбе своей, раскроется пред нами. И так «обаче (впрочем) не якоже аз хощу (по своей человеческой воле и расчитанной надежде), но якоже Ты (по воле Божеской)» (Мф.26,39).

        Гнев во время молитвы, а также тотчас по приходе из церкви

  «Да молитвы творят..., воздеюще преподобныя руки без гнева…» (1Тим.2,8). Кроме внутренней рассеянности, и отвне человек часто встречает препятствия к доброй молитве. Это гнев— досада на кого либо или на что либо,—особенно в той молитве, которая совершается совместно с другими, как например, в церкви молебен, панихида. От чего же здесь является расположение ко гневу?—Или от непривычки нашей к молитве или от затаенной тягости подвигом молитвы, пожалуй и от усталости, или только от врага-дьявола. Врагу-дьяволу невыносима добрая молитва человека; потому что в молитве человек входит к Богу и уходит от Него. Поэтому как виновный в чем либо всячески старается задержать того человека, который порывается войти к высокому начальнику, чтоб пожаловаться на него: так и враг-дьявол все козни употребляет, чтоб человек не входил в беседу с Богом (внимательная молитва, действительно, есть беседа с Богом) и не выходил бы из этой беседы с знаками Божией милости. Отсюда старание врага, прежде всего, попрепятствовать нашей молитве в назначенный для нее час, приготовлением к этому самому времени других занятий. Отсюда его усилие расстроить уже совершаемую нами молитву (кроме посторонних и худых помыслов, о которых мы сказали раньше), —расстроить чем-либо неприятным отвне; а добрую, совершенную молитву и можно узнавать по тому признаку, что человек ничем более не смущается, хотя бы весь мир оскорблял его. Наконец, когда враг не успеет и в этом, т.е. чтоб расстроить молитву в минуты ее, и когда между тем видит, что мы со вниманием и усердием помолились: тогда старается похитить всю молитву нашу или только уменьшить заслугу ее вслед затем. Отсюда от него поводы к раздражению—досаде, когда человек окончит свою усердную молитву или придет от обедни, тем более после говенья. И так нужно каждому с осторожностью оберегать свою молитву. Прямой грех обращать ее только в спор, в гневе до резких слов и крика, а также сердиться, как нарочно, вслед за молитвой, придя, например, из церкви. Но грех вместе с тем и не щадить в это время ближнего, поставляя поводы к его досаде, или недовольству.

        Порочная печаль

  «Неуязвися печалию греха» (Сир.14,1). Если чувствуется скука, недовольство всем, что окружает, в таком случае надобно поверить себя: от чего же это происходит? Когда окажется, что причиною печального расположения духа собственно неудовлетворение какой либо суетной привязанности (малы, например, прибытки в торговли) или неудача в каком либо порочном искании (не удался случай повеселиться вином): тогда и стыдно продолжать такую печаль; надобно очиститься от нее вздохами покаяния пред Богом, и это уже будет лучшая и полезнейшая «печаль, яже по Бозе» (2Кор.7,10). Иногда душа долго скучает: но стыдится открыть, о чем скучает.

        Непитание в себе чувства страха Божия, под предлогом свободы духа

  «Работайте Господеви со страхом, и радуйтеся Ему с трепетом» (Пс.2.11). Особенно первые шаги в служении Богу каждый человек должен делать под водительством страха Божия,—с памятованием того и подчинением своей воли тому, чего требуют евангельское учение и церковные законы; а также требуется особенно в первое время помнить свою смерть и вечные мучения, потому что все это сильно пробуждает в душе страх Божий,—быть еще в близком знакомстве с людьми богобоязненными. Но свобода духа, которою некоторые хотят на этот раз оправдывать себя (как никогда Николаиты (Апок.2,6.15) не может и не должна быть понимаема так, будто каждый может веровать в Бога лично к исполнять заповеди веры по своим лишь убеждениям, т. е. будто слово Божие дано каждому отдельно и лично, а не всем вместе для одинакового разумения и руководства. Нет,—христианская свобода духа и состоит в покорении ума и сердца учению и закону божественному. Свобода же духа тех людей есть ни что иное, как «дерзость», весьма опасная в духовной жизни по опыту св. подвижников (Препод. Агафон, авва Дорофей и др.).

        Только рабский страх к Богу

  Против этого же страха, действительно, идут слова Писания: «идиже дух Господень, ту и свобода» (2Кор.1,17), слова, сказанные на евреев, которые исполняли закон не по свободной любви к Богу, а по одному лишь страху наказания и по некоторой неволе. На рабском страхе, который вначале необходим и полезен,—никак не следует останавливаться. Возрастной и разумный сын не потому уже слушается отца, что боится отцовского наказания или ожидает себе подарка-награды, но по любви к своему отцу и с уверенностью, что все имение отца принадлежит и ему: так и рабский страх к Богу должен постепенно переходить в сыновний (Гал.4.7). Оставаясь же в состоянии рабского страха, человек готов был бы грешить, если б знал, что за грехи он только лишается любви и благоволения к себе Бога, а не подвергается никакой казни. Тогда человек представляет себе Бога только грозным карателем грехов, которого и боится, а не видит в Боге вместе с тем существо, достойное самой пламенной любви (1Ин.4,8). Тогда человек как бы жалеет о том, что узнал известное церковное правило, которым осуждается его привычный грех, так как, не зная этого правила, не считая дотоле в своей совести грехом своего беззаконного дела, — он мог бы свободно грешить. Чувства, несогласные с истинным богопочитанием!

        Холодное сердце к Иисусу Христу

  «Аще кто не любит Господа Иисуса Христа, да будет проклят» (1Кор.6,22). И действительно, не великий ли это грех с холодным чувством относиться к Тому, Кто был бичуем у столба и «язвлен за грехи наша» (Ис.53,5). Кто умер на кресте как принявшей на Себя все до одной наши вины, и в Ком вся надежда спасения для каждого из нас? Грех, например, не любит душеспасительных бесед о лице Иисуса Христа; скучать тем, или отворачиваться и тогда, как другие в чувстве любви произносят Его имя; не стараться приобрести себе Его святой лик и не взирать с любовью на этот прекрасный лик; не читать или не слушать никогда акафиста сладчайшему Иисусу, не произносить хоть таких кратких воззваний к нему: «Иисусе, искупителю мой, преблагий; Иисусе, пастырю мой, не погуби мене...»! Последнее дело даже и так относиться в душе к Иисусу Христу, что все равно был ли бы Он или нет. В первые же времена Церкви любовь к Нему считалась первою добродетелью и первым счастьем, или наслаждением для души. Это видно из церковных епитимийных правил. Первою епитимиею грешнику за тяжкий грех было «не удостаивать его Христа», т.е. лишать святого причащения на известное время. Очевидно, это наказание не признавалось бы тяжким, если б не было в тогдашних христианах горячей любви к Иисусу Христу,—не было у них желания жить с Ним и как бы дышать Им.

        Холодное чувство к Божией Матери

  «О Тебе радуется, благодатная, всякая тварь!» Божия Матерь после Бога всех достойнее нашей любви по своим, более чем ангельским добродетелям—заслугам. Да и нас после Бога никто столько не любит, как она: что дорого ее Сыну, Господу Иисусу Христу, тем дорожит и она по своей беспримерной чистоте и доброте сердца, как например, это грешные души человеческие. В истинном богопочитании, или для истинно набожного человека, сердечная любовь к Божией Матери также необходимейшая добродетель: чем благочестивее делается человек, тем с большою любовью и благоговением начинает относиться к Ней, Царице Небесной.

0

6

Грехи против надежды на милосердие Бога

        Человекоугодие

  «Аще бо бых человеком угождал, Христов раб не убо был» (Гал.1,10), говорит ап. Павел. Эти слова с первого раза показывают, что человекоугодник—уже не богоугодник. Почему же именно так?—Потому что он изменяет истине, которая в Боге, которая есть Христос,- изменяет истине пред людьми и на словах и в действиях своих; подделывается или применяется во всем к мнениям и характерам грешных людей: с одними или в одном случае говорит и действует так, а с другими или в другом —иначе, лишь бы только не было ущерба в чем ему самому, лишь бы дело не касалось его личных интересов. Таким образом этот человек поставляет для себя правилом действий не закон Божий и совесть свою, а только желания других; и значит он раб людей, а не раб Божий, значит изменяет Богу ради людей. Какая же у него цель? Чтоб заслужить благосклонность к себе со стороны людей. Часто в душе своей он и не жалует, даже ненавидит тех, пред которыми человекоугодничает: но мысль, что и «эти люди может быть пригодятся ему на что-нибудь», что через них он может войти в расположение у других, эта мысль мирится с его человекоугодливым нравом. Не богопротивно ли все это? Но возразит нам: «ужели же идти наперекор всем людям, целому миру? Как тот же апост. Павел и дает наставление: «Кийждо ближнему да угождает» (Рим.15,2), и сам «всем был вся» (1Кор.9,22)? Для мирских человекоугодников эти слова и пример апостола вовсе не опора. Надобно только во всей полноте привести апостольские слова, и дело окажется ясным: «да угождает во благое к созиданию; да всяко некия спасу». И так вот цель истинного угождения людям: «благое для них, или спасение души их»! Тут в сущности дела вовсе не меняется истина из за того, чтоб примениться к людям, а только употребляются особые способы и приемы, чтоб люди приняли ее. Тут только не опускаются все возможные меры, чтоб удобнее провести к людям истину и успеть в чем-либо добром. Таким образом, тут человек уже не людям угождает, а Богу, для Которого дорого спасение людей. Угождение людям может касаться всего, но только не истины. Если можно угодить людям, не изменяя истин и не прогневляя Бога, то в этих случаях и нужно угождать уступать им к назиданию. Если же нет, если нужно идти вопреки многим и многим: остается быть смиренным богоугодником, а не человекоугодником.

        Пресмыкательство

  «И аз сам человек есмь» (Деян.10,25.26), сказал ап. Петр со смирением, когда некто пал к его ногам, хотя и самое коленопреклонение было тоже смиренное и искреннее, без искательного какого либо самоунижения. Пресмыкательство отличается от человекоугодия: последнее бывает и тонким (деликатным), а то грубая лесть до целований рук у подобных себе лиц, до падений в ноги и коленопреклонений (и все опять с корыстною целью, а не по усердию или христианскому смирению, о которых здесь и речи не может быть); человекоугодник заискивается у всех, а пресмыкающийся только у известных каких либо лиц высоких или богатых; человекоугодников на свете много, пресмыкающиеся—редки. В чем же вина пресмыкательства? Здесь видно полное человекообожание: ту честь, которая подобает единому Богу, отдают человеческому лицу. Здесь человек явно унижает пред ближними свое человеческое достоинство и честь. Наконец, он в высшей степени подстрекает к гордости тех, пред которыми кланяется-пресмыкается.

        Излишняя надежда на человека, на знатные связи и сильные покровительства

  «Не надейтеся на князи, на сыны человеческия» (Пс.145,3). Почему же? «В них же несть спасения». Первое, что неблагонадежно здесь,—это смерть покровителя: «изыдет дух его» (Пс.145,4). Представь себе, живущий человеческим покровительством, что вот твой покровитель лежит на столе мертвым, как безгласный камень! Где же его обещания помочь тебе, защитить тебя, вывести на блестящую дорогу жизни, обещания, которыми ты жил? У него не достало жизни, чтоб исполнить свои обещания; он и сам не мог оказать себе покровительства против смерти. Затем, и те знатные связи, на которые ты надеялся через него, которыми ты и пользовался,—скоро прекратятся для тебя: в первые дни после смерти твоего покровителя может быть еще взглянут на тебя, а там и забудут. И так, полагаясь во всем на сильные покровительства, ты вперед готовишь себе падение. Пал твой покровитель, и твое падение неизбежно: (со смертию знатного покровителя или же с потерею им самим силы, падает иногда и целая партия лиц, которым он покровительствовал). Или пусть здравствует чей либо покровитель, например, высокий начальник. Но как легко может этот покровитель переменить место своего жительства или же сам измениться в своем расположении к тому, кого удостаивал своего покровительства! Не будь же всех этих перемен и не будь человеконадеяния: тогда жизнь наша текла бы ровнее. Но самая главная беда здесь: прогневление Бога,—прогневление до того, что «проклят, иже надеется на человека» (Иер.17,5). Почему столь страшный приговор произносится на человека, живущего покровительствами других, во всем полагающегося только на знатные связи? Потому что для этого человека милосердый Господь Бог как бы и не нужен: у него есть свои боги,—его сильные покровители. Поэтому он и не просит Господа Бога по случаю своих нужд или же просит только, как чужой, с сухостью сердца. О! не спокойнее ли, не блаженнее ли всего надеяться на Господа Бога,—Его то иметь своим покровителем? Человек погибает, а Бога всегда пребывает. Можно, конечно, надеяться и на человека покровителя, можно прибегнуть в нужде и посредству знатных связей: но только без оскорбления христианской надежды, только так, чтоб первее всего ожидать помощи от Господа Бога и, обратившись к земному покровителю, в то же время просить Божьего благословения и содействий ему в ходатайстве за нас.

        Горделивое пренебрежение всякой помощи со стороны ближних

  «Просить стыжусь» (Лк.16,3). Это другая крайность: не хотеть просить сторонней помощи в самой необходимой или благородной нужде. От чего же? Или от стыда, или чтобы только не одолжаться у других (в характере особенно молодых людей). Прежде всего, тут человек напрасно обидит самого себя: терпит невыносимую нужду, и не хочет попросить. Затем, он уклоняется от такого порядка в жизни человеческой, установленного Самим Богом: «служить другим и принимать взаимно услуги от других». Господь Бог так мудро разделил между людьми способности, силы и блага, что люди необходимо нуждаются друг в друге (2Кор.8.14) и нет ни одного человека, который бы был «всем для себя», который мог прожить хоть один день без посторонней помощи. Только Он Сам, всемогущий, ни от кого и ничего «не требует» (Деян.17,25). И так пренебрегающий всякою помощью – услугою со стороны ближнего как бы думает быть самобытным существом. Напрасно!

        Надежда на свое богатство

  «И уповали не богатство неверное (погибающее)» (1Тим.6.17). Здесь указывается и причина, почему не следует полагаться на богатство. Оно называется «погибающее». Да, оно нередко погибает, или отходит от человека, еще прежде, чем сам человек уйдет с этого света. Думал человек жить широко, строил себе те и другие планы, хотел взять верх при помощи денег в тяжбе какой-либо, - и уже капитала в руках у него нет. Но, во всяком случае, в день смерти для каждого богача богатство его погибает. Дом-то у богача крепок и обширен, а сам он разрушается; капитал у него так велик и прочен, что некоторым денежным вкладам он дал название «вечным»: а у самого душа готова выйти из тела, и ни огромное имение, ни денежные запасы не могут избавить его от смерти, не делают его на земле вечным. В чем же собственно состоит вина этого человека, полагающегося не свое богатство? В том, что он отступает сердцем от Бога. Присмотримся к самим себе ближе в то время, как у нас сряду несколько дней не бывает ни копейки денег в доме, а потребности жизни своим порядком говорят о себе. В эти скудные для нас дни мы более чувствуем свою зависимость от Бога и более обращаем свои надежды к Богу, находя себя в положении человека, который и желал бы пойти туда и сюда или сделать то и другое, но от бессилия не может даже встать с места. Когда же придут к нам в руки деньги, тотчас мы чувствуем перемену в расположении своей души: вместо прежнего смиренного упования на Бога являются у нас опора на деньги, на средства к жизни. По крайней мере, таким чувством сопровождается прибыль в деньгах после скудости в них для людей внимательных и духовных по жизни. Но это только минутное отступление их сердцем от Бога или одно искушение положиться вместо Бога на деньги. Представьте же себе положение того из людей богатых или состоятельных, который всегда и во всем полагается на свое богатство, для которого денежный капитал первейшее счастье: не богоотступно ли его сердце во всякое время? Какая бы ни постигла его неприятность в жизни, какая бы ни угрожала ему беда: у него первая мысль не к Господу, а к деньгам. Деньгами он думает откупиться от всякой беды; деньги (а не честность и правду) он по сердечному убеждению называет «двигателем всего на свете»; если же он и просит Бога когда, то более о том, чтобы целы были у него деньги. У святого псалмопевца сказано: «не убойся, егда разбогатеет человек» (Пс.48,17). Когда же это богач заставляет бояться себя? Когда он страшен для других? Именно — тогда, когда надеется на свое богатство и в этой надежде, между прочим, готов обижать других, а тем более грозно вступается за обиду ему самому. И так «како неудоб уповающим на богатство в царствии Божие внити» (Мрк.10,24)! Как заманчива надежда на деньги! Как необходимо христианину навсегда и во глубине самой души положить такую уверенность, что на деньги, на богатство надеяться нечего, что все это прах и что одна надежда на Бога живого спасает. (Надобно помнить, что полагаться на деньги можно, и, не имея еще страсти скоплять их (сребролюбие), и не в особенно-огромном запасе их).

        Надежда на одного себя, особенно в делах духовных

  «Да не надебщеся будем на ся» (на самих себя) (2Кор.1,9); «Боги бо есть действуяй в вас, и еже хотети (т. е. и пожелать только) и еже деяти» (выполнить на деле) (Фил.2,13). Хороша самостоятельность в действиях, похваляется труд, которого не останавливают препятствия. Но силы человека зависимы от Бога-Творца. Поэтому самонадеянность и вообще, т.е. и в обыкновенных занятиях, не должна быть, поэтому она наказывается неуспехами; Вавилоняне строили башню, и не достроили. Но особенно надежда на одного себя,— на свой только ум или на твердость своей воли, неуместна и богопротивна в делах христианских. Скорее же человек может провести железную дорогу, куда угодно, перевести речку на другое место, укротить скопище зверей: но например, препобедить в себе страсть без возврата или без замены ее иною страстью, привыкнуть молиться без всякого рассеяния мыслей, успеть в каком либо святом на пользу Церкви или в частной жизни, о! на это он сам по себе совсем бессилен. И в первом случае, т.е. в делах земных, он действует силами от Бога же. Это силы по природе, или естественные: они и годны для дел временной земной жизни. А во втором случае дела человека имеют прямую связь с вечностью. Поэтому обыкновенных сил для них решительно недостаточно. Здесь нужны силы особенные, высшие или, так называемая, «благодать Божия». И вот доколе «всякая гора и холм не смирится» (Лк.3,4), доколе человек не придет к самому глубокому сознанию того, что он бессилен сам по себе для истинно-добрых дел, и не будет с надеждою искать себе у Господа Бога помощи; дотоле и не будет иметь успеха в этих делах. И так самонадеянность виновна, и как горделивое обегательство Божией помощи и как причина безуспешности дел.

        Самосоветие в духовной жизни

  «Спасение есть во мнозе совете» (Прит.11,14). В особенных случаях по духовной жизни, когда например, человек решается на такие обязательства для своей совести: принять монашеское звание или в мире оставаться вдовцом, незамужней; сделать какое либо значительное пожертвование в церкви; совершить путешествие в Киев или Иерусалим:—в этих случаях преимущественно требуется совет другого лица, если найдется лицо, могущее посоветовать. Случается также, что иной страдает от худых помыслов, видит нападение на себя со стороны врага—дьявола какою либо страстью: если опять найдется человек, которого не соблазнит открытие этих тайн и который может дать разумный духовный совет,—нужно обратиться к нему. «Но какая же (спросят) тут вина обходиться без постороннего совета, когда дело предпринимается очевидно—доброе или, когда с худыми помыслами, равно как с угнетающею нас или с приступающею к нам страстью, все-таки нет нашего согласия»?—Вина та, что иной раз мы ошибаемся в выборе для себя каких либо особенно-богоугодных дел (жертвует, например, иной к церкви вещь вместо существенно-необходимой менее нужную или только составляющую украшение для храма); таим в себе на этот раз такое непокорное чувство, чтоб нам никто не мешал в нашем предприятии и никто не делал бы нам насилия в том, что мы уже задумали выполнить,—между тем как совет, обыкновенно, не заключает в себе непременного условия исполнить его; избегаем унижения для себя просить совета и открываться пред другими, между тем как, раскрывая свои преднамерения ближнему, уже этим самым мы более уясняем пред самими собой дело, даже и не получив никакого ответа или помощи, чувствуем себя несколько смелее и спокойнее. Что же до борьбы с помыслами или с внутреннею какою страстью, то молча от других переносить эту борьбу значит еще более усиливать против себя напасти врага—дьявола. Напротив, когда бы дьявол (как дух, он ясно видит наши разговоры с другими и самые действия наши, только не всегда проникает в затаенную мысль нашу),—когда бы этот враг увидел, что человек, на которого он нападает помыслами или страстью, совещается с кем (особенно с духовным отцом): тогда бы он, так сказать, оробел и, действительно, обессилил бы в своем нападении; потому что увидел бы дружное совещание и вооружение против него. Да; немалое это опущение в духовной жизни быть самосоветником, если между тем находятся лица, которые могут дать советь по просьбе и от которых в то же время (если они не поставлены учить, если это не духовники или не старшие и близкие какие либо лица) нельзя ожидать советов по собственному их побуждению. (Только и духовный совет другого лица нужно усвоять себе с осторожностью, а не по первому действию этого совета на душу. Иной раз советник, не зная внутренней жизни человека, которому советует,—предложит ему совет как есть по какой либо сокровенной его страсти. Тогда совет, очевидно, будет очень нравиться. Но тот, кто искал совета и получает его, должен как о своих намерениях, так и о советах ближнего посоветоваться с евангелием).

        Принятие трудов для спасения души сверх своих сил

  Сказано: «могий вместити, да вместит» (Мф.19,12); «аще хощеши совершен бытии» (Мф.19,21). Хорошо только удивляться святым подвижникам, о которых передают нам четь-минеи. Еще лучше: стараться подражать им. Но желать вдруг сделаться тем, чем были они (как например, Антоний великий, Серафим Саровский),—это дело неразумное и невозможное. Намерение угодить Богу, без сомнения, всегда ценится. Труды же для благоугождения Ему должны быть соразмерны нашим силам, согласны с другими нашими обязанностями, которые Им же возложены на нас. А еще важное в этих трудах: не мера или количество их, но мера смирения, с какою мы несем их. Если нет у нас сил чем либо послужить Богу при всем пламенном желании служения; то, очевидно, нужно отказать себе в желании. А такой отказ будет тоже жертвою Богу. (Например, иной при слабых силах решился было выдержать многодневный пост говея, и—изнемог до того, что должен был отложить приобщение святых таин до следующего дня.—Сюда же можно отнести падение на колена и стояние на коленах каждый раз на всенощных и обеднях в воскресные дни, что правилами соборов не полагается (Вселен.1пр.10).

        Недостаток преданности воли Божией

  В молитве Господней каждый раз читаем: «да будет воля твоя» (Мф.6,10); слышим также наставление в св. Писании: «смиритеся под крепкую руку Божию» (1Петр.5,6). И должен предавать себя воле Божией верующий христианин, как в особенных каких неуспехах и огорчениях на пути своей жизни, так и в ежедневных неприятных случаях. Получил, например, он отказ в том, чего долго ожидал; сряду неприятное постигает его, так что утром та неприятность, в полдень другая, а вечером третья; не успел он в одном деле, не успевает и в другом и в третьем. Как же ему быть? Без сомнения, в другое время нужно стараться—поправить дело, предотвратить неудачу: но тут уже дело совершилось, — ворочать нечего. Иное дело и пытливость о тайнах промысла Божия, также не одобряемая: но тут и испытывать нечего, — случаи иной раз бывают вполне ясны. Остается, значит, только согласиться с тем, что совершилось. Между тем человек смущается, беспокоится, приходит в досаду (хотя, положим, еще и не доходит ни до уныния, ни до ропота, ни до отчаяния). Почему же так смущается? — Потому что в нем не подавлено самолюбие: ему досадно, что делается не по его желанию, и он хотел бы поставить на своем, только ничего не может предпринять. Он в самой душе своей не покоряется воле Божией, уже совершившейся,— хочет вместо воли Божией жить больше собственною волею. Он излишне заботлив о самом себе и как бы не дает совершиться над собою воле Божией, которая есть премудрая и милостивая. Втайне не совсем покорный Богу, он лишает себя вместе с тем покоя душевного. Вместо того, чтоб так умно поставить себя пред каждым приключением в жизни, пред каждою неприятною встречею: «не иду против обстоятельств, покоряюсь воле Божией»,— вместо этого успокоения он столько же раз смущается и беспокоится (хоть и на короткое время), сколько в день встречает неудач и неприятностей. Нет; лучше же христианину быть «яко отдоеное на матерь свою» (Пс.130,2), т. е. как дитя спокойно подле матери или когда держится за мать: так и христианин, всегда, везде и во всем предающейся воле Божией, успокаивает себя в Боге. Он на сей раз остается и тем еще спокоен и счастлив, что когда после неприятных приключений встретит приятное или особенную какую милость Божию, — тогда не стыдится за предыдущую свою внутреннюю непокорность Богу, потому что ее не было, не имеет нужды раскаиваться, что раньше то смущался, досадовал. Тогда ровно выходит его душевное настроение: и отсюда он научается и вперед, и на последующее время, в обстоятельствах первого рода говорить: «аще благая прияхом..., злых ли не стерпим?» (Иов.2,10).

        Неблагодарение Бога за особенное благодеяние

  «Како не обретошася возвращшеся дати славу Богу, токмо иноплеменник сей» (Лк.17,18), с негодованием сказал Христос-Спаситель о прокаженных, которые не пришли поблагодарить Его за исцеление. Обязанность благодарить Бога и добродетель благодарения Богу истекают из искупительной жертвы Христовой, или из евхаристии (1Сол.5,18). Но люди скорее просят Бога, служат молебны в виду какой либо особенной нужды своей, пред начатием трудного какого дела, чем благодарят Его за успехи свои, за неожиданную какую милость, — благодарят в уединенной своей молитве или служением «благодарной обедни». Еще хуже, когда кто относит к самому себе или только к случаю утех в своем деле, между тем как успеть ему не было никакой надежды, — все обстоятельства клонились к противному. Как благодарность Богу усиливает веру, укрепляет христианскую надежду и на будущее время, как чувство благодарности, так сказать, поощряет Бога подавать человеку милости новые и еще большие прежних: так забвение или нехотение благодарить Бога убивает веру и христианскую надежду. Неблагодарный будто боится или сомневается больше надеяться на Бога. Но и первое в нем нехорошо, и это последнее напрасно: у Господа Бога неистощим запас милостей для нас; после одних милостей Он готов излить на нас и другие, если мы ценим Его милости и благодарим Его от всего сердца. Он не укорит нас своим благодеянием, как иногда укоряет человек. И нужно, посему, за все благодарить Его. Нужно благодарить не за вещественные только благодеяния, но и за духовные, или для души. Нужно благодарить не за радости только, но и за самые скорби. Обыкновенно, благодарят за подарки. А скорбь, как часть Христова, есть также подарок истинному христианину: «вами даровася (оказано прямо)... еже по Нем страдати» (Фил.1,29); так святые мученики некогда благодарили Бога, что сподобились мучений. Нужно благодарить Бога достойным употреблением самых благодеяний Его (Втрз.8,10-14). Прекрасно благодарить Его (служением, например, «благодарного молебна» за особенное благодеяние в жизни не раз только, но и в продолжении нескольких лет в известный месяц и день или даже так целую жизнь. — Вид благодарения Богу составляет также исповедание пред другими оказанной милости Божией и приглашение с собой других благодарить Бога: так например, благодарил Господа Бога Зaxapия за рождение своего сына (Лк.1,64).

        Уныние (печаль) в несчастье, а также и в духовной жизни

  «Еда тма поперет мя (несчастия, как темные дни, не одолеют ли меня?) (Пс.133,11-12). Спросят: «что же виновного в унынии человека, когда постигло его несчастье? не естественное ли такое его состояние?» Печаль есть чувство души полезное, но только она должна быть в меру. Хороши, полезны и слезы: хуже, если кто крепится от них: но и слезы также должны быть в своей мере. Во дни горести и в часы глубокой печали человек показывает себя равнодушным почти ко всем страстям: его не занимают честолюбивые замыслы, не снедает зависть, меньше прельщают деньги, не тревожит гнев. С этой-то стороны и нужно бы пользоваться в несчастьях жизни чувством печали. Это значит «печаль яже по Бозе» (2Кор.7,10). Как в счастье человек скоро забывается: так в несчастье он волей и неволей обращает свои мысли к самому себе и лучше сознает свои грехи и слабости. И даже никогда он не приходит так скоро к сознанию своих погрешностей, как в это время. Тогда первая мысль у него является: «не за тот ли или этот грех наказал — посетил меня Бог»? И душа на сей раз бываете верным пророком,—ясно скажет человеку, за что он терпит наказание или посещение. Но вот человек унывающий уже чрезмерно увеличивает в себе чувство печали! Унынием своим, которого отличительный характер не минута времени, а продолжительный часы или дни,—унынием он расслабляет в себе и душевные и телесные силы: у головы он отнимает мысль, у рук— дело, у самого тела -сон, аппетит и силы, словом—останавливает совсем течение своих дел, бросает свою должность или обычное занятее, чем, т. е. опущением то своих рук, праздностью, и еще более расстраивает себя, еще более увеличивает свое горе. Этот человек и сам не говорит с другими и каждое стороннее слово находит для себя докучливым: он тяготится присутствием других лиц, избегает свидания с друзьями или близкими, тогда как чья либо добрая беседа и могла бы утешить его. Все это ужели не составляет вину унывающего? Но всего главнее: он не доверяет Промыслу Божию, в руках Которого участь каждого человека,—не доверяет уверению богодухновенного апостола, что Господь Бог «не оставит» человека «искуситися паче, еже возмощи» (1Кор.10,13,2) ему понести,— забывает или не научается понять, что часто при последней-то точке терпения и приходит к нам помощь Божия.— Затем, уныние в духовной жизни, имея те же оттенки, как и в мирской скорби, — еще более виновно и вместе опасно. Вот признаки этого уныния: «человек духовной жизни видит в себе какую-то усталость от своих христианских подвигов, мало этого—чувствует холодность и отвращение ко всякому доброму делу; дела спасения представляются ему и тягостным и излишним и безблагодарным трудом; он начинает жалеть, что отказался от каких либо мирских, суетных удовольствий; рай, вечное блаженство видит он в чрезмерно-отдаленной от себя будущности». Но такое уныние не справедливо. Пусть награда христианина не так видна и близка, как иной человек служит за хорошее жалованье, и в виду каждого кончающегося месяца мыслью о жалованье воодушевляет себя на труд. За то его награда и несомненна, ничто ни на волос из его трудов не пропадет (Ефр.6,10), и в высшей степени превышает его труды (2Кор.4,17). И так «доброе творяще, да не стужаем си» (да не унываем) (Галл.6,9). Нужно служить Богу духовною жизнью не отягощаясь, «не помрачая своего лица» (Мф.6,16) и не пропуская ни одного случая для доброделания. Нужно и от уныния возникающего особенно в людях одиноких и особенно каждый раз в полдень,—и от уныния бесовского нужно не унывать, а еще воодушевляться ожиданием близкого затем утешения духовного, как всегда почти бывает, — воодушевляться вообще великою наградою за борьбу с этим унынием, как с самым трудным искушением. He прогоняемое же и усиливаемое христианином уныние поднимает на ноги против него врага-дьявола, доставляет врагу повод совсем отвлечь его от дел богоугодных, лишает его теплой молитвы и не дает ему хода ни в каком добром деле, точно как цепи на ногах. О, верующая и богобоязненная душа! Превозмогай, при помощи Божией, овладевающее тобой духовное уныние!

        Желание себе смерти в сильной горести

  «Не вожделейте смерти» (Прем.1,12). Пророк Иона говорил: «уне (лучше) ми умрети, нежели жити»; но желание его не было одобрено (Ион.4,3). Кто говорит: «смерть ко мне пришла; желал бы лучше умереть, чтоб избавиться от горя-беды» (а говорят так не какие-нибудь отчаянные, но и верующие люди): тот не понимает состояния той жизни; тот не представляет себе горестей и страданий для грешника в будущем, который столько страшны, что для спасения от них стоит здесь целую жизнь пострадать. Страшна еще прежде всего смерть сама по себе для того человека, который мало приготовлен к ней: желает—просит себе смерти иной, а как подойдет к нему смерть лицом к лицу, и—начинает другое говорить и чувствовать. Да и буквально смерть бывает только однажды: можно же по числу сильных горестей в жизни умирать столько же раз? Нет; желание себе смерти по нетерпеливости, по малодушию неразумно и грех. Нужно дорожить каждым лишним годом в своей жизни, чтоб успеть более приготовиться к будущей жизни.

        Отчаяние

  «Нечаеми, но не отчаяваеми» (2Кор.4,8), т. е. мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся. Подобный смысл, т.е. безнадежности помимо Бога, имеют слова и в молитвах церковных: «люди отчаянныя..., спасение отчаянныя души моея...». Тут отчаяние видим только в обстоятельствах, или в положении дел, а в лице, не в душе человека. И, конечно, такое сознание полной, крайней беспомощности без Бога не грех, но еще приятно Богу. Как богопротивный грех, отчаяние есть потеря всякой надежды,— не в одном только случае, но во всей жизни. Вдруг ли приходит такое отчаяние или же постепенно? Оно подготовляется только земными, суетными надеждами человека в жизни. Человек всегда надеялся то на других людей, то на свой ум, то на состояние свое. Но вот приходит такое время, когда все изменяет ему, ничто не помогает. Без сомнения, и тогда не поздно было бы ему возложить печаль свою (Пс.54,23) на Бога: но он не способен к высшим надеждам,—не привык надеяться на помощь Божию, не знаком с тем душевным состоянием, как «благо есть уповати ни Господа» (Пс.117,9). К тому же совесть его непременно обременена тяжкими грехами или же мучится одним каким либо грехом, самого преступного качества. Таким образом он не находит нужным или не хочет обратиться к милосердию Божию, которое между тем готово было бы принять его и помочь ему также, как нежный отец вышел на встречу к своему блудному сыну (Лк.15,20). В таком состоянии находился Иуда предатель. Иуда надеялся на деньги,—питал чрезмерную любовь к деньгам. Но настало время, когда и деньги не льстили его: он бросил сребренники свои в церкви. Обратился было он к первосвященникам: но и те не оказали ему никакой помощи. Тогда он увидя себя только с самим с собой, и — погиб. В отчаянии можно различать два вида: бывает отчаяние мирское или в делах мирских, житейских, и религиозное, которое собственно относится к прощению во грехах. Человек вошел в оплатные долги или чем либо обесчестил себя пред белым светом или должен вынести какую либо неприятность,—угнетение от кого, казнь по суду, и—отчаивается. Свое отчаяние он начинает выражать питьем вина «с горя» или развратом, или решимостью на новые и новые преступления. Иной же допустил смертный грех или приводит себе на память множество прежних грехов, и—отчаивается: называет себя погибшим грешником, отверженным и от Бога и от людей. К такому состоянию приходил Каин: «вящшая вина моя, еже оставитимися» (Быт.4,13). Так как полное отчаяние человека есть самое не естественное состояние, это чисто-сатанинское состояние: то человек не выносит его долгое время. К тому же и враг-дьявол, более всего радующийся в человеке отчаянию не дает ему, так сказать одуматься и старается окончательно погубить его. Поэтому отчаянный скоро решается на самые крайние меры: отсюда происходят самоубийства с отчаяния. Самый род смерти отчаянных самоубийц показывает, как невыносимо их состояние,—как «для них чем скорее, тем лучше». Они не пускаются вдаль куда либо и не откладывают на целые недели и дни, чтоб выполнить угнетающую их мысль: лишить себя жизни. Нет, они тут же в своей комнате или в нескольких шагах от жилых помещений, не дожидаясь ничего, поднимают на себя руки (подробнее о вине самоубийств будет сказано в 6 заповеди).—Что же сказать о вменяемости этого греха? Без сомнения, это грех такой, что и нет подобного ему по страшным последствиям. Отчаянный отрекается Бога,—несколько лишь иначе, чем безбожник. Последний своей философией или какими ни есть умствованиями и суждениями отвергает Бога. Отчаянный же и признает бытие Божие,—но отвергает Бога самым делом или точнее сказать: отвергает Его, как существо милосердое и всемогущее. Этот человек представляет себе Бога безжалостным, жестоким или же слабым, бессильным. По его понятию Бог не хочет или же не в силах спасти его от какой либо беды, и уже ему нечего умолять Бога о помощи. Значит он восстает против самого существа Божия, которое «любы есть» (1Ин.4,8). Что в полном отчаянии человека заключается отреченье от Бога, видим из примера жены Иова: безумная советовала многострадальному праведнику прежде самоубийства отречься от Бога (Иов.2,9).— Религиозное отчаяние не менее виновно. Здесь человек унижает искупительную жертву Иисуса Христа: он поставляет свои грехи выше, чем оказал заслуги пред правдою Божиею Сын Божий, сделавшись человеком и пострадав за мир. Он считает для себя недостаточным покрыться от гнева Божия Христовыми заслугами. Между тем «не яко же прегрешение, тако и дар» (Римл.5,15), т. е. жертвоприношение Христово несравненно превышает тяжкие прегрешения людей; между тем тысячи примеров из истории показывают, как самые отчаянные грешники получили прощение. И если жертва Христова с избытком заглаждает грехи целого мира всего рода человеческого; то ужели не достаточно ее было бы для заглаждения грехов его одного, хоть бы он совершил все известные в мире грехи, хоть бы и каялся уже много раз, но опять без числа согрешил? Так отчаяние есть грех из смертных смертный. Это «грех хулы на Духа Святого», не прощаемый «ни в сей век, ни в будущий» (Мф.12,31),—непрощаемый впрочем не потому, чтоб он «препобеждал человеколюбие Божие» или чтоб Господь Бог не хотел простить (в этом смысле не прощаемых на свете грехов нет): но тут собственно сам человек отвергает единственное средство к своему спасению: «благодать Божию» (Гал.2,21), без которой никто не может спастись, сам пред собой он затворяет двери. О, как же опасно не воспротивиться только первым мыслям отчаяния! Но иногда за отчаявшегося должны дать ответь пред Богом и другие. Он видимо, кидается туда и сюда, умоляет или же проклинает; между тем окружающее относятся к нему холодно, равнодушно: ни помочь ему, ни пообещать только помощь, ни утешить его дружеским словом, ни ободрить ласковым взглядом,—ничего не хотят. Так отнеслись первосвященники иудейские к Иуде. Тогда как Иуда громко, всенародно говорил о своей вине, тогда как душа его очевидно готова была низринуться во ад, они с презрением ответили ему: «что есть наш; ты узриши» (смотри сам) (Мф.27,4). О, Создатель и Спаситель мой! Посети меня всяким посещением в жизни, но только сохрани от отчаяния!

        Излишняя надежда на милосердиe Божие

  «О богатстве благости Его... не радиши» (Римл.2,4)? Есть люди, которые доходят до другой крайности, чем отчаянный, которые пред каждым своим грехом или после множества тяжких грехов только говорит: «Бог милостив...; все простит Бог». Так говорят, и сами не просят прощения, будто прощение должно прийти к ним само по себе. Так говорят, и в душе своей вовсе не таят желания сколько-нибудь и когда-нибудь (например, хоть бы под старость лет) измениться; напротив еще остаются довольны собой, еще думают, что «особенных грехов не имеют». Так говорят не однажды, а тысячу раз, или во всю свою жизнь. И так-то надеются на Бога только в этом одном случае: в прощении грехов; в других же случаюсь не живут надеждою на Него, а надеются на себя или на человеческую помощь. По их мнению достаточно им для спасения того, что «они христиане», а не язычники какие либо; между тем как «вера без дел мертва есть» (Иак.2,20), да и в таком случае цель искупления Христова по отношению к ним не достигается (Еф.2.10) и ими самими совершенно искажается. О том, что Бог вместе с тем бесконечно правосуден и что если Он долготерпит и тяжким грешникам, то ожидая их покаяния и исправления (Римл.2,4), — о том эти люди помышляют. Они только желают видеть Бога более и более милостивым, чтоб более и более грешить. Таким образом, Господь Бог, судя по их направлению, как бы потворствует им в грехах, и как бы участник их грехов: если б Он не был милостив, то они и не грешили бы (а то «грешны да Божии»). Конец здесь выходит не тот же ли, что и в грехе отчаяния? Отчаявшийся прилагает вину к вине, преступление к преступлению;—потому что потерял всякую надежду восстать при помощи Божией от падения и быть прощенным во грехах: но вот и чрезмерно-надеющийся на милосердие Бoжие нисколько не думает об исправлении себя, о борьбе «противу греха до крове» (Евр.12,4) без конца грешить в такой надежде, что все будет прощено ему. А таким образом и состояние последнего менее ли опасно и вина менее ли преступна? Да; этот человек вместо милосердия Божия отвергает в Боге самым делом другое свойство — правосудие, искупительную же жертву Спасителя уничижает в одинаковой мере, как и отчаянный. Словом: чрезмерная надежда на милосердие Божие есть так же, как и отчаяние, грех хулы на Духа Святаго, т. е. не прощаемый.

       
Страсти, которые человек поставляет себе вместо Бога

        Телесные страсти

        Чревоугодие, или плотоугодие

  «Имже Бог чрево», сказано о некоторых людях (Фил.3.19). В ближайшем смысле здесь разумеются: чревобесие и гортанобесие. Что такое чревобесие? Это значит «бесноваться о чреве», или для удовольствий чрева,—употреблять пищу и питье сверх меры, собственно не для потребности тела, а по страсти. Когда человек есть и пьет только ради потребности, то определяет для себя меру в столе и держится определенной меры; иногда он и прибавляет эту меру, но только для того, чтоб поддержать телесные силы. Что такое гортанобесие? Это значит «бесноваться об услаждении гортани»,—быть слишком разборчивым или изобретательным в пище и питье, любить до пристрастия такие снеди (лакомства), который щекотят гортань и которые столько вкусны и приятны, что и не хочется вдруг проглотить их. В отдаленном смысле чревоугодием, или плотоугодием, называется пристрастие к чувственному, или страстная привязанность к нарядным одеждам для украшения тела, к жизни в довольстве и покое, к пирам, разным играм, увеселениям и зрелищам. — Кратковременный отдых после трудов, соединенный с какими либо удовольствиями для тела, угощение и принятие угощения по какому либо случаю еще не составляют страсти чревоугодия, хотя и тут могут быть погрешности этой страсти. (Св. подвижники объедение называют «главою страстей», подобно тому, как начальник бесов есть падший денница» (Лествица). И хорошо удерживать себя от излишества в пищи представлением себе мертвого человека, который уже ничего не хочет есть, а от излишнего питья—мыслью о желчи Христовой).—Как всякая страсть есть усиленное стремление к чему либо желательной силы души и укоренившаяся в душе наклонность, так и чревоугодие проявляется или готово проявляться постоянно, изо дня в день. — Чревоугодник делает душу свою плотскою. Он говорит к своей душе: «душе! имаши многа блага, лежаща на лета многа: почивай, яждь, пий, веселися» (Лк.12,19). Что почитается только средствами к жизни, в том он видит истинные блага, истинное для себя счастье, как сообразно этому понятие его и говорится к нему: «восприял ecu благая в животе твоем». «Поесть и попить сладко, повеселиться на свете», вот его задача в жизни! И в этом первая его вина.—Затем, так как жизнь в плотских удовольствиях требует состояния, или средств (нищему нельзя быть чревоугодником в полном смысле этого слова): тo чревоугодник, не имеющий состояния наследственного или раньше приобретенного, заботится изо всех сил нажить себе состояние. Но цель здесь одна: «пожить в свою плоть». Это вторая вина его.—Наконец, когда у него уже будет состояние, когда даже все польется ему, как из источников; когда он будет и здоров (больному также трудно быть чревоугодником); когда, придумывая разные плотские удовольствия - развлечения и будет пользоваться ими, так что почти ничего противного или неприятного в жизни не будет встречать: тогда думает, что и во весь век не расстанется с такою жизнью. Будущая жизнь после этого и не приходит к нему на память (чей либо разговор о смерти или взгляд на мертвеца для него отвратительны); только плоть свою, эту рабыню духу, он утучняет: «изыдет яко из тука неправда их» (выкатились от жира глаза их) (Пс.72,7), а душу, эту госпожу над плотью, оставляет в голоде. Это третья его вина. Пример такого чревоугодника во всех указанных нами видах находим в евангельском богаче. Богач предавался чревобесию и гортанобесию; «и желаше (Лазарь) насытитися от крупиц падающих от трапезы» (Лк.16.21). Богач спокойно и в свое лишь удовольствие наслаждался богатством: «бы богат, а нищ... Лазарь лежаше пред враты его» (Лк.16,20). Он любил украшать свое тело дорогими одеждами: «облачашеся в парфиру и висссон». Любил обеды, пиры до того, что можно было у него обливаться вином, любил в своем доме и у других всевозможные увеселения, и все это было не исключением каким либо, или редкостью в порядках его жизни, а жизнью каждого дня: «веселяся на вся дни светло» (Лк.16,19). По первому взгляду в этой жизни не представляется ничего страшного или преступного: так-то и ныне каждый плотоугодник не считает себя великим грешником, а думает, о себе, что живет как следует на свете жить, что это жизнь благородная. Однако же евангельский богач после своей смерти увидел себя «во аде и в муках» (Лк.16.23). Не к тому же ли концу приведут и каждого человека «пространная врата и широкий путь» (Мф.7,13) жизни, если только не сойдет кто поскорей с этого пути? Да; с одной стороны, невозможно человеку получить во всей полноте две награды: «и земную и небесную» («восприял... благая..., и Лазарь такожде злая»), а с другой—вполне и всегда плотоугодная жизнь человека не имеет ничего общего с Богом, напротив— столько противна Богу, что у апост. Павла прямо называется «идолослужением» (Гал.5,20). — Как же православный христианин должен держать себя, чтоб не быть чревоугодником? Он всю жизнь свою должен носить в своей душе и стараться оправдывать в жизни слова: «иже Христовы суть, плоть распята со страстьми и похотьми» (Гал.7,21). Однажды и навсегда «распяша», и без сомнения—не физически или механически, а нравственно—со сластями греха, и преимущественно— с плотью; потому что плоть после греха Адама «похотствует и дух» (Гал.7.17); в ней-то страсти и похоти преимущественно проявляются и находят себе поддержку. И так христианин помнит: «вся ми лет суть (позволительно), но не аз обладан буду от чего. Брашна чреву, и чрево брашнам: Бог же и сие и сия упразднит» (1Кор.6,12.13). Плоть отпадет, а дух останется. И кто, посему, сеял более «в плоть свою, от плоти и пожнет истление» (все, чем питал плоть, даром пропадет, и что собственно страшного в этой пропаже— она вечна): а кто сеял более «в дух, от духа пожнет живот вечный» (Гал.6,8) приобретет блаженство вечное). В уставе церковном, например, относительно трапезы, или стола, говорится иногда: «бывает вeлиe утешение». И вот если это «утешение» будет в редкость, да и тут христианин будет считать себя недостойным его;—если мы вообще не будем всячески доискиваться на земле «утешения», или спокойной жизни, по бессловесному любить плоть, живот и покой ее; если будут занимать нас и возрастать в нас утешения духовные; если плоть свою начнем приспособлять к жизни духовной, а отсюда естественно явится у нас строгость к себе во всем, плотские удовольствия потеряют свою привлекательность;—если все будет так с Божиею помощью: тогда и не будем повинными чревоугодию.

        Пьянство

  «Пьяницы царствия Божия не наследят» (1Кор.6,10). В смысле страсти пьянство бывает или без перерыва времени, каждый день (крепкие телосложением и выносят до времени такую нетрезвую жизнь, выполняют и должность свою, хотя не без опущений);—или с некоторыми промежутками времени, до первого свободного дня или до первого случая упиться; — или, наконец, чрез известные сроки и в продолжение известного срока, но уже с самым свирепым характером: это болезнь, известная под именем «запоя». Пьяница ни в семьи своей, ни на должности ни в общежитии,—нигде не бывает приятным, полезным и достойным доверия человеком (о вреде страсти пьянства для здоровья и жизни сказано под 6 заповедью). Но в отношении к Богу это самый неверный и изменчивый раб. Пьянство в такой степени отвлекает от служения Богу, что для пьяницы вино вполне кумир, которому он поклоняется и приносит всего себя в жертву, особенно в период свирепого запоя. Отвлекает оно от Бога, потому что привлекает к всевозможным грехам и преступлениям. Ободрив себя вином или дойдя до сильного опьянения, на какие преступления не решается человек? При помощи вина совершивший одно преступление может совершить и еще пять-десять преступлений. Этою страстью человек поставляет себя в отношении к Господу Богу как бы в неисправимое состояние. Когда будет случай упиться, да к тому еще присоединится со стороны соблазн (упрашиванье, компания), тогда он жертвует для своей страсти и молитвой, и другими священными обязанностями христианина; например, для говенья, для исповеди и св. причащения, у него и в целом году не найдется нескольких трезвых дней; или он все откладывает свое говенье или же приступает к этим таинствам, не совершенно освободившись от винного запаха. И со стороны подать ему добрый совет к исправлению трудно. Надобно ловить время, когда бы он мог понять и принять ваш добрый советь: то он нетрезв, то мучится после сильной нетрезвости; это как человек сумасшедший каждый день, особенно если имеет неспокойный характер. «Вином на вино» (т. е. после излишнего вечера допуская новое излишество на другой день за обедом, вместо того, чтоб покрепиться и дать желудку очиститься от винных влаг, а также и после обеда невоздержного повторяя то же невоздержание относительно вина вечером),—так-то многие, особенно в молодых летах, быстро развивают в себе страсть и сильнее привыкают к вину, чем грудное дитя к матернему молоку. Другие страсти на время немеют при каком либо поразительном случае, а пьяницу, особенно в период его болезни, ничто не останавливает. (Скажите ему, что вот в другой комнате умирает его жена, и—эти слова не потрясут его так, чтоб он вдруг почувствовал отвращение к вину и решился бы не пить; и тогда он, да тогда-то еще скорее, протягивает свою руку к чаше с вином). О, какая же это свирепая страсть! сколько погибло и погибает людей от нее! сколько погребено в вине талантов ума и добрых качеств души! Но скажут: «в болезни пьянства человек находится под неволей и сам себе не рад». И как болезнь, пьянство не извиняется. Страшные примеры этой болезни на других должны научать каждого чтоб не развить в себе самом той же страсти: самые ожесточенные винопийцы не вдруг же сделались такими, но постепенно развили в себе страсть (запой, например, бывает сначала на три дня, а потом по неделе, а затем и по месяцу). Но если кто по наследству от родителей или по господствующей в родстве страсти предрасположен к пьянству и запою, то тем более должен вооружиться против страсти, помня наставление: «прежде недуга врачуйся» Сир.18,19().—должен увериться, что первое и второе и третье опьянение от вина не ничего не значит для него, но скоро приведет его на ту же дорогу, по которой шли его родители,—шли и погибли. (Не начинает ли развиваться страсть к вину,—это легко может поверить в себе каждый невоздержный отказом себе в вин на месяц, на два,—и поверить может и ослабить начинающуюся страсть). От запоя нужно и лечиться,—стоит перейти «море и сушу» (Мф.23,15), если где есть люди, известные своим искусством излечивать от него без вреда вообще организму; между тем больные этого рода редко решаются лечиться, не признавая себя и больными, а в сущности дела не желая расстаться с любимою страстью. Должны они предаться заботам других людей, которые хотят исправить их, и даже вопиять и умолять о посторонней помощи к поддержке себя. Особенно же должны, решившись не упиваться более (твердая решимость здесь имеет величайшее значение),—должны прибегнуть к духовным средствам против своей страсти. Это молитва, питье каждый день святой воды, приобщение святых таин Христовых. О, ради Бога! Пристрастившиеся к вину, тем более страдающие болезнью пьянства (запоем),—ради Бога воодушевитесь же, пробудите в себе твердую волю, положите решительный шаг, преодолеть свою страсть! иначе и пред смертью можете не успеть покаяться во грехах своих: как известно, многие ведь от запоя умирают вдруг или же без сознания, в белой горячке. Ради Бога, пожалейте себя, и для этой жизни (ужели она наскучила вам?) и для вечности. Сначала оставьте хоть крепкие напитки (хлебное вино), а потом совершенно и всякое опьяняющее питье. Господь и добрые люди вам помогут!

        Плотская страсть

  «Явлена (известны) суть дела плотская, яже суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, студодеяние» (Гал.5,19). В этих кратких словах плотская страсть вполне обнимается. Действительно, она может держаться и держаться и в супружеском состоянии: прелюбодеяние. Тем более она овладевает людьми вне законного брака: блуд. Наконец, проявляется в противоестественных грехах, и часто в одних грехах этого рода: студодеяние (непотребство). Отличительный характер ее: она обща, доступна и мужескому и женскому полу, и старым и молодым людям, и даже своим образом - детям. Она в такой же близости находится к человеку, как близка к каждому его плоть. Она привлекательнее других страстей, легко и быстро пробуждается снова. Хоть тысячу раз будет побеждена,— снова нападает на человека, подобно лисице притворяясь спящею, только бы от человека был повод к ней. Мысль самонадеянная, что не падешь, когда между тем часто падал, очень вредит. «Страсти любят возвращаться», - это особенно приложимо к плотской страсти. В какой же степени это преступная страсть? насколько она удаляет от Бога? Что сказано о блудном сыне: «отъиде во страну далече» (Лк.15,13), ушел далеко от отца своего, который есть для всех нас Отец небесный: то же относится и к каждому, кто предался плотской страсти. Да; эта страсть столько занимает человека, держит его в состоянии такого осквернения по душе и телу, что человек совершенно забывает или с трудом может вспомнить Бога, Который есть чистота и святость (1Кор.6,19). Эта страсть более всего убивает в человеке страх Божий и творит безбожников: «ниже Бога таковый боится, ни человек стыдится, ни себе щадит», говорить один из св. отцов о развратнике ( Св.Дим.Рост.в Летоп.). Поэтому-то она (как были уверены святые подвижники) особенно радует за человека бесов. Какие последствия ее (кроме вреда для настоящей жизни) в будущем свете? «Таковая, творящии царствия Божия не наследят», сказано (Гал.5,12). А для кого не будет царства Божия, того неизбежно ожидает «пропасть велика» (Лк.16,26); потому что на том свете среднего состояния нет, но только будут две противоположности: вечный рай и вечный же ад. Таков суд Божий на тех, которые потонули в плотской страсти! Однако ж, этот страшный суд тяготеет над несчастными во всей силе только дотоле, пока они живут так. Пусть же они выйдут из бездны греховной, пусть восстанут от своего падения, и—суд о них изменится. Откуда заимствуем такую радостную надежду? Из тех же самых слов св. Писания, которые и осуждают на лишение царства небесного прелюбодеев, блудников и прочих осквернителей себя плотскими грехами. Сказано: «таковая творящии», а «не творившие». И, о! если б преданные плотской страсти и поспешили покаяться, решительно прекратили бы богопротивную страсть. Средства же к исправлению, хотя бы и медленному для иных, всегда найдутся. Они указаны и в слове Божием (Мф.17,21) и в житиях святых, которые с величайшей тонкостью постигли эту страсть, не оскверняясь ею на самом деле (исключения известны немногие), но только борясь с ней. Так, например, она более всего поддерживается пресыщением: и утихнуть может более всего от строжайшего воздержания (особенно в вине), и при помощи постов: пресыщаясь пищей и питьем (первее всего тут пища утучняющая, как мясные блюда, а питье разжигающее, как винные и подобные напитки). Пресыщаясь человек так же не в силах преодолеть в себе плотскую страсть, как маслом невозможно потушить пожар. Первое и раннее утро каждого поста не тотчас ли дает человеку почувствовать усмирение в себе плотской страсти? (Заботливость о своих обязанностях, утомление себя, умеренность во сне, для кого возможно, и служение больным или увечному, вообще же сострадание ближнему, памятование смерти и горения в огне геенском, молитва св. Моисею Угрину (Четь-мин.под 26 июля) и мученице Фомаиде (Четь-Мин.под 13 апр.), кроме молитв к Господу Богу и Божией Матери, - вот также сильнейшие средства к исправлению от этой страсти!). Итак никто, сколь бы глубоко не пал, и хоть бы в самой последней бездне страсти был валяяйся,—никто да не теряет надежды встать, исправиться и избегнуть вечного осуждения!
  Но есть страсть плотская, которая не составляет вины. Какая же это страсть, и в то же время не страсть, не грех? Это страсть без удовлетворения похоти и в самой душе ненавидимая, отвергаемая. Она подразделяется на два периода времени: в первый период ее мучат человека скверные мысли и пожелания: рисуются воображению картины одна другой соблазнительнее; во второй период, или в дальнейшей борьбе с нею, бывает одно разжжение плоти без скверных мыслей, но тут еще более беспокойства человеку. (Во время ходьбы, например, или движения, страсть почти не чувствуется. Но за сиденьем и во время лежанья тотчас появляется. Сидит человек и занимается делом: но тело его разгорячено, как печь; и в холод ему тепло при легком только одеянии; он мог бы поделиться теплотой с другими. А лежать долго и не может он: во сне, впрочем, чувствует себя спокойнее. Такие нападения от беса полуденного (Пс.90,6) бывают преимущественно в полуденное, или после-обеденное время. Передать их нельзя: до того они наглы, тяжелы). Без всякого сомнения это напасть от дьявола. Доказывают то все проявления такой плотской страсти: а) страсть пробуждается, когда человек не желает удовлетворить похоти и не ищет удовлетворения, — особенно в уединении; б) против нее не помогают ни оставление мясной пищи, ни малое ядение и питье, ни короткий сон; были опыты, обращались в начале к врачам против нее, как бы против физической болезни: но врачи, самые опытные, не могли понять этой болезни и рецепты их с сильными веществами не принесли пользы; в) она продолжается сряду многие годы (наприм. по 20.), не стыдится и преклонных лет (60—70); г) она перестает действовать, или на время утихает, если человек немного лишь уклонится от молитвы, вообще от духовных дел к мирским занятиям, наприм. по какой либо общественной должности; д) она, без сомнения, совсем перестала бы действовать, если б человек стал жить по-мирски, если б оставил свое строгое духовное направление. Напротив, она усиленнее действует с одной стороны: аа) за погрешности и падения, которые и допускает и человек духовной жизни, например, за горделивость, особенно же за осуждение ближнего; таким образом Божие то попущение приводит здесь человека к сознанию его недостатков и к смирению; а с другой стороны: бб) по случаю особенно добрых дел; в этом случае нападения от нее бывают сильнее, то пред совершением добрых дел, то за тем. Но такого рода плотская страсть, постигающая иногда и живущих в миpy, не удаляет от служения Богу. Она только мучит человека; действительно, расстраивает его дух, однако же не до того, чтоб он совсем не мог молиться и заниматься духовными делами. Так. обр. она не грех, а только борьба с грехом. Она не вменяется в вину, а еще составляет великий подвиг человека, как например, этот подвиг несли Иоанн Многострадальный и другие святые Божии. Вернейшее и сильнейшее средство против нее: самое частое приобщение святых таин Христовых, к которому и нужно приступать в борьбе с ней «ни мало не сомневаясь» (Иак.1,6)».

        Употребление табаку до чувства голода в нем и во вред

  Табак, умеренно употребляемый и в пользу, без сомнения, не составляет вины; так например, он может быть полезным в какой либо болезни, возбуждает к бодрствованию ночью, которое по каким либо особенным обстоятельствам требуется. Но невинная ли это привычка употреблять его, особенно курительный,—тем людям, которые нисколько не нуждаются в нем ни по своему телосложению, ни по своим занятиям, а тем более—лицам женским и несовершеннолетним детям? Он—потребность помимо природы, пища не естественная: скорее же природа указывает на потребность для человека в вине. Что все, так сказать, поголовно употребляют ныне курительный табак, эта случайная всеобщность его употребления еще не может произвести его в чин естественной потребности. Не грех ли это, когда человек, имеющий по семейству много разных расходов, тем более бедный рабочий, разоряется еще и на табак (о вреде курения сказано и в 8 запов.) (в год цифра расхода на эту прихоть составляется и очень почтенная)? Не тяжкий ли грех, когда кто кашляет, страдает одышкой, и—курит? (Нынешний способ курения папиросы—для груди еще более может вредит, а также и зрение он портит). Не страсть ли это, когда курят почти непрерывно?—пробудятся утром и, не оставляя еще постели, берутся за куренье; затем, и долго иногда терпят без пищи, поздно садятся за обед, но никак не могут потерпеть без куренья и прежде обеда пять-десять раз покурить; пробудятся ночью, и бросаются к куренью; хоть пять раз пробуждаются, например, по какой либо торговле, и не иначе могут каждый раз заснуть, как с куреньем. А вред для людей, живущих в праздности и неге, куренье становится делом. Останется иной без запаса табаку на несколько часов или же сделает опыт бросить эту привычку и несколько дней, действительно, не курит. Какая же скука! Какое неспокойстиве духа! Будто и не будет у человека цели в жизни! Что же, ужели это не страсть? Не должен ли бы человек подумать, что это за пища, без которой он чувствует голод, без которой и на ум нейдет ему дело? Как многие, сильно привыкнув к табаку, раскаиваются в этой привычке своей, потому что она в тягость им! Но между тем, к горькому сожалению, во сколько крат еще больше таких, которые легко бросаются на эту модную привычку! Сначала курят—как все дети —по шалости или из подражания— как в товариществе, в обществе,—а затем и по страсти. Но чтоб видеть, как и эта страсть, кроме вреда здоровью и в хозяйственном отношении, кроме тягости самому человеку,—как она сталкивается со служением Богу единому: довольно сопоставить ее с теми минутами и часами, когда человек исполняет какой либо религиозный долг. Вот иной пришел в церковь ко всенощной или обедне, и скучает продолжительностью службы. Зачем же? Его томит позыв к куренью... и—возвратившись из церкви, тотчас же он бросается на куренье. Вот другой готовится приступить к святым тайнам Христовым,— может раз в год: и как нелегко ему провести одно утро этого дня без куренья! Вот третий, истинно-набожный человек, прибыл поклониться святым мощам: ему искренно хотелось бы оставить привычку свою на все дни своей бытности у святых мощей; но он не в силах отказать себе в ней и, собираясь в церковь к обедне предполагая там поклониться гробу угодника, удовлетворяет ей! Была в доме служба молебна, и—тотчас же после службы сам хозяин и гости берутся за куренье.—Страсть эта располагает, особенно молодых людей, к рассеянности и в некоторой мере к легкомыслию, а также и к бездействию: нет серьезного разговора или дела, особенно так в постороннем доме, И тотчас ищут около себя табаку или пользуются им у хозяина, как первым угощением. Скажут: «стоит ли преследовать столь маловажную привычку»? Но зачем же и любители ее не хотят отстать от нее, если она маловажная? Зачем упорно держатся ее, —не хотят, например, сделать уступку родителям своим или воспитателям в заведении, которые убеждают оставить ее? О! и мы убеждаем— умоляем тех, которые еще не знакомы с этим удовольствием курить или нюхать табак: не испытывайте же этого удовольствия; тысячу раз будете довольны тем, что не нажили себе лишнего расхода, лишних принадлежностей около себя, лишней заботы, лишнего—как для многих—врага здоровью и лишнего увлечения! Убеждаем—умоляем тех, которые уже начинают пристращаться к табаку: поспешите расстаться с ним, а иначе чем дальше, тем будет хуже; иначе сочините себе голод, с которым нелегко будет бороться! Если же и сами, поверив себя строго, находите, что употребление табаку для вас не только излишество, но и вред душе и телу: то с крестным знамением выйдите на борьбу с этою привычкою! Бог поможет!

        Страсть к картежной игре

  Страсть к игре сама по себе, как страсть, есть грех. Сказано: «Тому единому послужиши» (Мф.4,10). Между тем пристрастный к денежной азартной игре служит, как идолу, картам: весь припадает пред этим идолом. Мысль свою приковывает только к игре; да и сам себя приковывает к седалищу на несколько часов сряду, даже на целые дни и ночи, отказывая, себе в отдыхе и сне. От карты он ожидает себе счастья приобрести деньги. Усевшись за игру, выходит из ровного настроения духа, которое свойственно человеку благочестивому; ежеминутно переходит от страха к надежд, и от надежды к страху, раздражаясь этою самою сменою чувств продолжить ее. Затем, он вредит и ближнему, обыгрывая ближнего, по крайней мере сгорая желанием обыграть его. Вредит самому себе, проигрывая свое состояние. Увлечение этою страстью доходит до того, что иногда игрок проигрывает и дом, и вещи, пускает в игру и чужие деньги, которые поручены ему для хранения или расходования, отсюда расстройство торговых и хозяйственных дел или потеря службы, подсудимость, тюремное заключение, а иногда (от карт то, страшно сказать!) и покушение на собственную жизнь. Некоторые держат себя на картежной игре особенно безнравственно: завлекают в нее не искусных, употребляют поддельные карты, передергивают или подменивают карту и прибегают к обманам другого рода,—партией путешествуют в места торговли для преступной цели обыграть. О, счастлив тот человек, который и понятия не имеет об удовольствии картежной игры!

        Страсть к чтению

  Кто проводить в чтении книг не только часы дня, но часто и целые ночи; кто, не желая оторваться от занимающей его книги, забывает и пищу и дело свое (увлечение такого рода чаще всего бывает при чтении легких книг): тот, очевидно, дошел до страсти своего рода,—и страсти предосудительной. Надобно прежде всего сказать, что чтение не есть еще дело или труд, а скорее удовольствие, препровождение времени и услаждение чувств. Даже и тогда, как читается духовная книга, и тогда нужно видеть в нем только настроение духа к душеполезному делу, а не самое еще дело. Зло увеличивается от того, когда читают книги и журналы без разбора их, без прямой и высшей цели, для того только, чтоб читать, чтоб занять свой праздный ум, из любопытства, а не по истинному любознанию, в ущерб собственной мыслительности. В таком случае не только уже мало оставляется времени для служения Богу, но и самое служение (добросовестным выполнением своих обязанностей, молитвою или другими духовными делами) иначе понимается или совсем оставляется. Направлением книги очень легко увлечься,—особенно молодым людям, и особенно в том смысле, что направление даже иногда и доброе, еще не может иметь применения к читателю. Но вообще те люди крепче, которые меньше читают, а больше делают, которые не довольствуются тем, чтоб другие за них думали, а сами обдумывают и думы свои берут с опытом. (О вреде глаз, например, от чтения, особенно ночного, уже и не говорим).

        Пристрастие к творениям Божиим: к человеку, к животным, цветам, драгоценным камням

  Всякое пристрастие опасно. Так, например, слепое пристрастие к известному человеку (по привычке ли к нему, по нужде ли в нем или из уважения к его уму) не обходится без обид другим лицам, а главное—и опять заставляет делать отступления от прямых обязанностей в отношении к Богу.—Пристрастие к животным охлаждает чувства доброты и сострадания в отношении к людям, между тем как в любви-то к ближнему должна развиваться и доказываться любовь к самому Богу (1Ин.4.20-21). Богач питал от своего стола псов, и—не обращал внимания на голодующего Лазаря (Лк.16,20-21); иные до того привыкают к своей собаке, что ни шагу не сделают без нее; целуют ее, а также другое какое животное, и ненавидят человека без всякой даже причины; жалеют потерявшуюся собачку, и без жалости беспокоят других для отыскивания ее, жестоко взыскивают за потерю ее; плачут о падшем животном, и никогда не поскорбят о своих грехах.—Наконец, страсть к цветам, для приобретения которых в зимнее время делаются большие расходы, и к драгоценным камням, которые стоят еще больших денег, предосудительна в нравственном отношении, как всякая прихоть. Ахав из-за страсти к саду слег в постель и хлеба не ел, а затем и допустил совершиться страшному преступлению, чтоб иметь у себя любимый сад (3Цар.21,1-17).

        Пристрастие к немногим и незначительным вещам

  «Вменяю вся уметы (сор) быти, да Христа приобрящу» (Фил.3,8). Привязанность к вещам имеет и добрую сторону: она делает человека постоянным в местопребывании, потому что иные вещи бывают недвижимы или же неудобны для передвижки. Но когда эта привязанность перейдет в пристрастие, тогда уже и худо, тогда уже связал себя человек, хоть бы пристрастие его относилось к ничтожной вещи, как, например, трость, книга, корзинка. И хранит то человек любимейшую свою вещь с великою заботою, например, уходя куда,—и защищает ее, в случае постороннего прикосновения к ней,—до того, что сердится на других, заводит спор. А когда лишится этой вещи, то весь—в печали, как печалится дитя о своем рожке, из которого питался молоком. Не очень ли сходственно здесь страсть проявляет себя с тем, как кто пристрастился к многому и скупится драгоценными вещами? Да; сила на этот раз боле в различии предметов, чем в самой страсти, хотя вина и несравненно меньшая. Да; были примеры, что иные после многого и драгоценного, к которому питали свое пристрастие, но от которого добровольно отказались или поневоле отстали,— после этого, так сказать, пересаждали свою страсть на другое место: они пристращались к незначительным вещам, без которых не могли обойтись. И так духовная опытность научает нас не связывать себя и самою малою вещью, чтоб из-за нее не отвлечь нам своего внимания от Бога. Без пристрастия обладание и многим позволительно и невинно, а с пристрастием и ничтожное владение вредит.

+1

7

Душевные страсти

        Самолюбие и излишнее саможаление вместо самоотвержения

  «Не себе угождати» (Римл.15,1). Любить как есть всего себя и душу свою и тело, жалеть самого себя,—есть чувство невинное и законное; потому что душа человека вещь очень ценная, так что потеря ее не может быть заменена и целым миром (Мрк.8,36), а плоть его естественно «питается и греется» (Еф.5,29), в будущем же свете будет разделять вечную награду вместе с душою (2Кор.5,10). Но правильную любовь к себе человек заменяет самолюбием и излишним саможалением, самоугодием. Самолюбие, можно сказать, общечеловеческая страсть. Человек только себя любит и жалеет, безразборчиво выполняя пожелания своей души и плоти, между тем как теперь эти пожелания не то, что в раю до падения Адама, — не верны, почти все клонятся только к пристрастному употреблению. (Когда же они бывают верны, где и на сколько нужно отсекать свою волю, отказывать себе в лестном и приятном, — для этого и дан закон Божий, поставлена учить святая Церковь, оставили после себя множество своих опытов и наставлений святые отцы и подвижники). Человек единственно себя, свою личность делает предметом любви, так что, думает ли он о чем, говорит ли что или делает, во всем и всегда имеет личное какое либо удовольствие и личную выгоду, а не славу Божию и пользу ближнего. И в ближнем он любит только самого себя, отчего круг его любимцев очень тесен; даже к самым кровным, даже к детям, чистая уже здесь по природе любовь иногда в нем проникается личным удовольствием, превращается в самолюбие, отчего пристрастие, потворство бывают обыкновенными недостатками ее. Очевидно, такая любовь человека к самому себе противна Богу и тем она богопротивнее, чем боле развито в ком самолюбие и саможаление. К чему же все это приводит? может быть здесь одна слабость и не представляется ничего опасного? О, нет! Самолюбие губит все. Так как нужно любить «всем сердцем и всею душею» Бога, в котором все прекрасное, а самолюбивый признает достойнее любви себя, больше свою волю во всем творить, чем Божии заповеди, больше по своему мыслить, чем по Божьему; то в свою очередь и Господь Бог отказывает ему в своей любви: «Аз любящих Мя люблю» (Притч.8,17).— Самолюбие составляет корень всех страстей человеческих (поэтому и мы будем встречаться с ним, называя его имя много раз в своей книге, излагающей обязанности христианские и нарушения их). Какую бы страсть, телесную или душевную, более или менее преступную, ни стали мы поверять по ее родопроисхождению, окажется, что она родом от самолюбия, что в ней есть хоть некоторая доля самолюбивых побуждений. Таким образом, самолюб и опять не боголюб: он стремится к страстям, а не к Богу.—Затем, и в отношении к ближним он также лишается права пользоваться их любовью по тому самому, что любит и жалеет во всем больше самого себя, чем других; потому что очень щекотлив в обращении с другими.—Наконец, в отношении к самому себе он казалось бы уже «друг-приятель»; потому что ни в чем не поперечит себе и также обходится с собой, как мать с нежным дитятей. Но на деле выходит совсем противное. Желая себе невидимому добра, он делает только зло, так что и самый злой враг меньше ему вредит в жизни, чем он сам себе. Например, в обиде от кого либо он поступает не по заповеди Божьей, известной ему: «ни единому зла за зло воздающее» (Римл.12,17), но по внушению своего самолюбия: «обидят,— жалко себя, надобно отплатить». И что же? Горячо вступившись за обиду, он еще более накликает себе неприятностей. За всем тем, самолюбие до того общечеловеческая страсть, до того усилилось между людьми, что еще пользуется некоторым почетом. Нередко можно слышать такой переговор о ком либо: «у него нет самолюбия», или рассуждают: «он лично заинтересован в этом деле..., безынтересное для него дело», хотя бы то дело было самое полезное и доброе.— Как же после этого быть христианину? как ему избегнуть самолюбия, искажающего невинную и законную по себе любовь к своей душе и плоти? Нужно вспомнить и стараться выполнить самую первую заповедь Спасителя: «иже хощет по Мне ити, да твержется себе» (Мрк.8,24). Отвергнуться себя значит отречься, отворотиться от себя. Исполнение на деле этой заповеди можно пояснить таким подобием.—Кто либо отрекся от другого, т.е. почему либо прекратил к другому всякое сочувственное и доброжелательное отношение. В таком случае, если этого человека и бьют, если томит его голод, если постигла его болезнь, если ему холодно и тесно, и дела нет до него тому, кто отрекся его. Так-то и мы должны поступать в отношении к самим себе для Бога, жертвовать собой Богу,—и не в одном каком либо случае и на короткое время, но во всем и всегда; например, если б кому вышла счастливая доля ради несомненного добра, ради имени Христова, встретить от других хулы, бесчестите и притеснение,—мы не должны жалеть себя, уклоняться от этих скорбей, как бы были здесь чужие для самих себя (Деян.5,41). И такие отношения наши к себе вовсе не будут жестокостью, напротив, в них-то и выразится истинная жалость, правильная любовь к самим себе; например, если мы и раз, и два удержим себя от излишества в вине, от продолжительного ночного пирования, которое прельщало бы нас, то вот тогда и любим самих себя; потому что после таких побед над собой мы бываем и спокойны и здоровы. Правда, тяжелы особенно вначале отказы своей душе и плоти там, где душа и плоть по, так называемому, «ветхому человеку» (Еф.4,22), требуют явно противного евангелию и уставам Церкви. Например, как тяжело, живя в мире, почти на каждом шагу встречать невнимание и неблагодарность к истинно-полезным заслугам и в тоже время видеть расположенность, всякие милости к чьему либо бездействию или даже к злодействию, только искусно прикрытому! В смысле этой-то тяжести подобные подвиги христианского самоотвержения и назвал сам Спаситель наш «крестом» и «погублением» души: «иже бо аще хощет душу свою спасти, погубит ю» (Мф.16,25). Но за то сладки, о! сладки на целую вечность плоды от самоотвержения: «и ненавидяй души своея в мире сем, в живот вечный сохранит ю» (Ин.12,25). И так истинный последователь Христа, истинно-христианская душа! искореняй в себе страсть самолюбия и вместо того охотно насаждай в себе христианское самоотвержение! Если иногда ты действовал по одному самолюбию и своекорыстию, пусть это будет материалом для твоего покаяния пред Богом. Но не останавливайся из за этого, показывай на первый раз хоть малые опыты христианского самоотвержения, например, чтоб пойти в церковь, не смотря на худую погоду. Примером для твоего самоотвержения да будет тебе сам же Христос Спаситель. Он творил не свою волю, но «волю пославшаго Его Отца» (Ин.5,30). В трудных подвигах самоотвержения посмотри только на образ Его в терновом венце, и ты почувствуешь в душе крепость и утешение, почувствуешь даже жажду страданий!

        Сердитость-гневливость

  «Отложите... гнев, ярость» (Колос.3,8). Первое отродье самолюбия есть гневливость, так что эти страсти немыслимы одна без другой. Бывает гнев и справедливый, благородный, который ободряет нашу душу. Вернее же сказать: это не гнев, а живое сочувствие к правде и столь же живое негодование к злу, пороку, вполне совместимое с чувством кротости (Числ.12,3, Исх.32,27). Не о таком гневе наша речь и несправедливо называть человека «сердитым» за такой гнев. Как страсть, гнев есть безвременное воспламенение сердца, неправильное возмущение всей души. Это как вспышка пороха от огня, горячность при каждой неприятности. В ком сильно развита страсть гнева, кто не обуздывает ее в себе ни пред кем (исключая разве высших лиц), случится ли тут друг, враг, почтенный человек, свой или посторонний: тот, очевидно, неприятный, обидливый человек. К такому человеку и боятся подойти, чтоб спросить или попросить его о чем, опасаются долго говорить с ним, чтоб он не вышел из себя (Пртч.22,24). Иногда он своею яростью приводит в смятение целый дом или целое собрание каких либо лиц, между тем как в других страстях (впрочем в редких же) человек вредит одному себе, допуская их тайно, например, плотскую.—Но что же особенно преступного гневливый делает пред Господом Богом? Не одного ли ближнего, действительно, он оскорбляет своею страстью, которая и не обнаруживалась бы и не питалась в нем, если б ближний не был с ним? Каким образом его страсть отчуждает его от Бога? И сама по себе: «Не есть Бог неустройства, но мира», сказано (1Кор.14,33). Как же Богу мира пребывать в той душе, которая не мирна и безвременно возмущается? Затем, сердитость богопротивна и по своим последствиям. У сердитого человека не достает рассудительности о деле: отсюда действия его часто бывают ошибочны, отсюда «гнев человека не творит правды Божией» (Иак.1,20). И он-то не понимает других и другие не могут понять его, он не понимает, потому что по самолюбию своему не хочет выслушивать справедливой речи других; его не понимают, потому что от вспыльчивости и язык его трясется и голос хрипит, а иной раз и зубы скрежещут. Таким образом, «гнев губит и разумных» (Притч.15,1). В гневе-досаде человек готов и прямо погневаться на Бога. Отсюда его слова в эти минуты: «что это, Господи!». Иногда же гнев доходит решительно до безумия (Притч.29,11) и бешенства. Человек и в отсутствии того, на кого разгневался, махает руками, представляя себе и желая ударить это лицо. Он сердится и на бездушные вещи, разрушает, что попадет под руку, например, не пишет перо, и—об стол его (И вот один древний царь, не имея на ком излить свой гнев по случаю того, что утонули его корабли в море, велел дать триста ударов морю). — Еще виновнее гнев, когда бывает не минутною только вспышкою и не горячностью в одних словах, но долго питается в душе. На сей-то раз припоминается благодетельная заповедь слова Божия прекращать гнев «до захождения солнца» (Еф.4,26), или прежде наступления ночи; потому что днем человек может еще развлечься от неприятности, которую встретил, другими встречами, а ночью думы усиливают в нем чувство досады. - Но скажут: «невозможно человеку обойтись без гнева». Возможно, но трудно; посему-то сдержанный от гнева, при вызове на сильный гнев, и сравнивается с завоевателем града (Притч.16,32). Сдерживается же человек от дерзкого гнева и молчит, когда высокий начальник говорит ему неприятное или прямо оскорбляет его. В минуты гнева, поэтому и полезно представлять себе всевидящего Владыку небесного, представлять, что Он сам велит нам помолчать. - Христианин! препобеждай в себе гнев во всех его видах, чтоб не навлечь на себя гнева Божия. Не оставляй страсти гнева самой себе, успокаивая себя тем, что это еще не великая страсть (Сир.1,22). Сначала она допускается произвольно, т.е. там, где легко было бы обойтись без сердитости и крика, а потом и делается невольною: некоторые и действительно доходили до того, что, даже оставаясь одни, без всякого человеческого вызова на гнев,— сердились, наскакивали на своих противников точно готовые обратиться в духов злых (Леств., сл.8). Вот средства против этой страсти: замкнутость уст (пpинyждeниe себя ничего не говорить; смолчать) в первую минуту вспышки гневом; если возможно, тотчас уйти оттуда или затвориться там, где начинается раздражение свое или иного человека, если же нельзя удалиться, то в последнем случае, т.е. в отношении к другому, который сильно разгорячился, хорошо ответить улыбкой и как либо шуточно, чтоб шуткою-то отойти от него; предоставление последующим минутам нужного разговора по тому делу, от которого обе стороны в раздражении, так как зло не родит добра; в случае своей вины пред другим слово ему: «прости» (хорошо и поклон); крестное знамение (вдруг перекреститься), раздражившись сильно; обращение к пению духовному (запеть что либо про себя); мысль о «ланите» обидящему (Мф.5,39); молитва за обидящего, хоть бы раз,—относительно же себя продолжительное моленье о безгневии или незлобии, например, и к преп. Ефрему Сирину, Тихону Задонскому; поставление себя на несколько времени, а чем дольше, тем лучше, в такое положение, чтоб не было поводов рассердиться и чтоб таким образом отвыкнуть на сколько-нибудь от сердитости-раздражения и привыкнуть к тихости духа.

        Сребролюбие

  «Блюдите и хранитеся (смотрите, берегитесь) от лихоимства» (любостяжания), с великою пастырскою заботливостью предостерегает нас Христос Спаситель (Лк.12,15). Не осуждает Он, когда кто правильно увеличивает свое состояние: «подобаше... вдати сребро торжником», сказал Он же в притчи (Мф.25,27); но в пристрастии к богатству указывает непреодолимое препятствие угодить Богу (Мф.6,24) и получить царство небесное (Мрк.10,23). Любостяжание состоит вообще в привязанности к богатству—имению, а сребролюбием в тесном смысле называется страсть копить деньги. Эта страсть явилась между людьми позже других страстей: серебро и золото долгое время не были известны людям. Она действительно, как-то со стороны вкралась к человеку, не имеет ничего сроднего с душою и телом человека, не то что страсть плотская. В этом смысле у св. отцов она и называется «неестественною» (Св.Злат. в толк. на 2Кор.,бес.23). Если можно отыскать корень ее в человеке, то также в самолюбии. Человек начинает копить деньги под внушением такой самолюбивой мысли: «пусть там живут другие, как хотят; мне надобно обеспечить себя состоянием; с деньгами мне жить будет хорошо»... Но по мере развития страсти это «жить хорошо» уже забывается и в самой жизни не оправдывается: далее следует бессознательное, слепое копление денег, т. е. уже не для обеспечения и довольства в жизни, а для самих денег, для металла. Спокойному возростанию в человеке этой страсти благоприятствует то, что она не бросается в глаза другим, мирится с строгим воздержанием, прикрыта бывает степенною наружностью, а иногда и набожностью. (Да! и набожные люди могут быть сребролюбцами. Пусть иногда они делают значительное какое пожертвование, например, и к церкви, но все таки остаются сребролюбцами. На что еще ближе примера, эта страсть нашла себе место и в святом обществе Иисуса). Лучшее по-видимому отличие сребролюбия от других страстей, оно не столько общая доступная к людям страсть, как например, плотская; необходимую принадлежностью его составляют деньги—имение, которые не всякий человек имеет и не всякий же может скоплять; таким образом сребролюбцы в полном смысле встречаются в редкость. Но за то нет ненасытимее и безграничнее этой страсти: она как бы вымещает на своей жертве ненаситимостью за то самое, что мало для нее жертв. Всякая другая страсть доходит до некоторого пресыщения и при каких либо угнетающих обстоятельствах ослабеваете: но сребролюбие не знает для себя ни сытости ни временного послабления, если человек не хочет, подобно Закхею (Лк.19,8), поступить с ним решительно. Чем больше сребролюбец приобретает, тем более желает приобретать, по мере обогащения, считая себя бедным (на том свете, действительно, он будет нищим). Он желал бы собрать к себе все богатства, превратить весь мир в деньги. В этом случае можно сравнить сребролюбие разве с болезнью пьянства (запой). Чем больше пьяница пьет, тем более чувствует жажду к вину: и хоть бы постигла его какая печаль, хоть бы он исхудал и ничего не ел (страсть плотская, например, в это время совершенно замирает), хоть бы и заболел чем; но пока на ногах,—все продолжает пить. Так и сребролюбец никогда не перестает желать себе денег и скоплять деньги: исхудалость от чего либо или телесная слабость не ослабляют в нем страсти, а неядение или голод еще благоприятствуют ей (как и страсти гнева). Чем ближе человек к старости, тем страсть в нем делается заметнее и упорнее: и разве тогда уже в нем страсть замрет, когда его самого посыплют землей... Отсюда видна преступность сребролюбия, как страсти......
  Да; нет хуже этой страсти. По отношению к самому человеку она подавляет в нем высшие и благороднейшие стремления души и делает его таким невольником, что скорее он сторож своих денег или имения, чем хозяин—будто ему и запретил , кто касаться своей собственности для себя и других.—По отношению к ближнему эта страсть делает человека каким то бесчувственным; безжалостливым. Сердце сребролюбца охладевает ко всем, даже иногда и к кровным родственникам,—охладеваете так же, как холоден металл, к которому он пристрастился: скорее из камня потечет вода, чем у сребролюбца потечете сострадательная слеза и со слезою—милостыня бедным. У него нет ни хлебосола, ни друга задушевного. Он часто ожесточает против себя всех; потому что— как говорится—готовь снять с другого кожу.—Наконец, в отношении к Богу этот человек есть во глубине души отрекшийся от Бога: «лихоимание, еже есть идолослужение», сказано прямо (Кол.3,5). Серебро и золото для сребролюбца—идол, которому он служит душою и телом, покланяется вместо Бога. Сребролюбец не может чисто выполнить и первой христианской добродетели, сближающей человека с Богом, т. е. молитвы: на молитве ему представляются деньги-материя. Он попирает в себе совесть, решается ради денег на всякую измену и на всякое злодеяние (О различных греховных проявлениях страсти сребролюбия будет сказано в 8 заповеди). В этом то смысле и говорится в слове Божием, что «корень всем злым сребролюбие есть» (1Тим.5,10): (как самолюбие корень страстей, так сребролюбие корень зла, т. е. грехов; при деньгах между прочими человек может удовлетворять разным прихотям своим (1Тим.6,9), хотя это бывает только в период не особенно еще усилившейся страсти). Внутреннее же отречение от Бога в сребролюбце не преминет обнаружиться на словах и на деле, т. е. вскроется полною изменой святой вере в решительные какие либо минуты, т. е. когда рядом будут поставлены пред ним — деньги и святая вера, богатый прибыток и приобретение добродетели. Он всегда склонится на первое и изменит последнему. Если он и сознает страшную преступность своего поступка, то думает как-нибудь после помириться со своею совестью: только бы ему схватить деньги или драгоценную вещь, когда представился к тому случай. После Иуды-предателя печальный пример на сей раз повторился после, между многими, хотя и с меньшею преступностью, как читаем у св. апостола: «нецыи (из-за сребролюбия) заблудиша от веры» (1Тим.6,10); повторяются, без сомнения, те же примеры и ныне, хотя и не в грубой форме вероотступничества, а в тонких изменах истине и правде.—Вот какая это упорная и богопротивная страсть! Мы показали высшую степень ее, хотя бывает она у иных еще в зародыше, у других несколько медленнее развивается по недостатку питающего ее материала, т. е. денег, который не всегда же текут, а в третьих и совсем перестала питаться (на первый раз хоть материально) по причине обеднения их. Но, вместе с тем, для этой страсти и не требуются всегда десятки тысяч рублей; нет, она питается и немногими тысячами, даже одною или еще менее, сколько кто по состоянию своему может приобрести (например, в сельском быту) и расположен пристращаться. Питают эту страсть и не одни деньги, но также разные жизненные припасы, (напр., у крестьян хлеб), скопляемые для обращения в деньги, и вообще богатое имущество.—О, да возблагодарят Господа Бога все те, которые избегли этой страсти, для которых деньги имеют более буквальное значение, т. е. как потребность дня, а не как запас на нескончаемое время! (Очевидно, слово «деньги» происходит от слова «день» в смысле «насущного хлеба»: что нужно для настоящего дня, то обыкновенно и не переходит на следующий день, т.е. деньги, подобно насущному хлебу, должны быть приобретаемы только в умеренном количестве). Да просят и молят Господа Бога об исправлении себя и души сребролюбивые! Есть и им средства исправиться. Это например: милостыня бедным, которою начал свое исправление Закхей мытарь (Лк.19,8) и к которой отсылал богатого юношу Христос-Спаситель (Мф.19,21), — внешнее устранение себя от денег (реже обращаться с деньгами, реже считать и пересматривать их: чего не видим, о том и не думаем; а о чем нет мысли, к тому и не бывает пожелания); — частый разговор с другими о ненасытимости, и, вместе с тем, о низости страсти сребролюбия;—предрасположение себя в душе вдруг лишиться всего, если постигнет какая либо беда по Божию попущению;—глубокое усвоение себе текста: «богатство еще течет, не прилагайте сердца» (Пс.61,11); — сердечная преданность своих потребностей и вообще жизни своей промыслу Божию, которая не дает развиться трусости относительно голода и беспомощной старости;—отказ себе в каждой лишней вещи, пока борет страсть; — любовь платить долги, если они будут, до того, чтоб на первое время ни с чем самому остаться; молитва святым безсеребренникам, Косме и Дамиану, Киру и Иоанну.

        Честолюбие

  «Никто же сам о себе приемлет честь» (Евр.5,4). Честь может следовать за человеком, а не человек должен ходить, или гоняться, за ней. Тогда эта честь более или менее истинная сама в себе, и вместе с тем, искренняя или заслуженная со стороны других. Честолюбие же изобличается самым названием своим. Оно — порочная страсть. Желают себе почета и в высшей степени услаждаются им: «любят», например, «целования» (Мф.23,6) (поздравления, встречи, проводы, благодарные и почетные адресы); с приятностью встречают предупредительность других в исполнении каких либо своих желаний; довольны, когда спрашивают их мнения или только не обходят их докладом — известием о таких делах, в которых участие их или излишне или вовсе не по праву, как например, связанный Иисус быль приведен «первее ко Анне» (Ин.18,13, отставному первосвященнику; в высшей степени довольны, когда в честь их делают какие-либо приношения и строят своего рода памятники; а всего чаще—просто любят принимать поклоны и ожидают себе поклонов,—любят, чтоб пришли к ним и уважили их, пришли бы и тогда, как они сами не приходят; ради таких поклонов честолюбивые готовы пообещать многое: «аще пад поклонишимися» (Мф.4,9). (К честолюбию иногда присоединяется и санолюбие, для кого это возможно,—переставая уже в таком случай быть слишком мелочным). Но что же худого в честолюбии? — Честолюбец поставляет сам себя в обманчивое положение. Он опускает из виду, что почести, воздаваемые ему, сами по себе не имеют значения; потому что не прибавят ему внутренних достоинств и не убавят что либо из них, если он достойный человек. Он даже не поверяет—искренне ли, от сердца ли его честят: лишь бы был видимый почет ему, лишь бы кланялись ему; он желает себе чести для одной чести, между тем как, может быть, одновременно с величаниями и поклонами ему тайно же и порицают его. Если б честолюбие не было его страстью: то из за одной почести, которой он не получил против своего ожидания, не делался бы в тягость сам себе, как некогда Аман (Есф.5,9.13).—А сколько он затрудняет других! Так например, люди честные и правдивые, готовые почтить всякого из ближних, но только одним почтением, поощряющим к добру,—должны каждый шаг свой делать осторожно, что бы он не почел своей чести оскорбленною от них; на простоту его, в которой они сами привыкли жить и действовать, не могут рассчитывать: капризы его уже известны им. А люди притворные должны придумывать разные пути, а иногда и тратиться, чтоб лучше уважить честолюбца, чтоб выразить к нему свою услужливость и предупредительность. И вот таким образом он, принимая себе честь и всячески доискиваясь ее, отвлекает как самого себя так и ближних от долга всецело почитать Господа Бога! Не богопротивна ли после сего страсть честолюбия, доля людей по преимуществу старых? О, добрый христианин! воспротивься развитию в себе этой страсти! искореняй ее в своей душе, если она уже развилась, — памятованием и исполнением заповеди Спасителя: «иже, аще хощет в вас вящший быти, да будет вам слуга» (Мрк.10,43). Если кто и выше других чем либо, напр. своим званием, — должен стараться служить другим, чтоб не быть ниже своего звания. Прекрасное так же средство против честолюбия: почитать себя в душе достойным всякого бесчестия и, затем, с любовью или хоть без досады принимать действительные отказы в чести, даже в заслуженной, напр. в знаке почтения от кого либо на дороге.

        Санолюбие (чины) и пристрастие к знакам отличия

  Пример противный подает апост. Павел: «аз есмь мний апостолов, и недостоин нарещися апостол» (1Кор.15,9). Так бы и каждый христианин должен считать себя недостойным даже того чина или тех знаков отличия, которые уже имеет за свои особенные заслуги по службе или же за пожертвование какое деньгами или имением. Высокие чины и знаки отличия так же сами по себе не придают человеку совершенства, как и обыкновенному честолюбцу—почет людской. Посему и желание их, хоть не возбраняется, но так же не составляет совершенства. Только самый умный человек и, вместе, богобоязненный христианин,—вот кто умеет пользоваться чинами и отличиями еще для больших успехов по своей полезной деятельности. Он пользуется тут для доброго доверием общества, особенно же простолюдинов, которые просто с удивлением смотрят на украшенного знаками отличия и по ним-то исключительно оценивают этого человека, за них-то готовы во всем верить ему. — Но вот некоторые, получив один—два чина или столько же знаков отличия, этим возбуждают в себе жажду к наградам, желают себе новых и высоких наград и любуются своими отличиями! Сколько вредного и преступного в их страсти! Они для самих себя извращают цель жизни, полагая ее только в чинах да в отличиях. Чтоб достигнуть своей цели, они жертвуют иногда и своею совестью; потому что иной раз прямо покупают себе возвышения и награды деньгами и подарками, а в другое время изменяют своей службе и по должности, если последнего требуют повелительно или какими либо намеками те лица, от которых зависит дать или не дать им высший чин, или знак отличия. Вообще они теряют сердечную преданность делу своей службы или не имеют искреннего усердия в своем денежном пожертвовании. А где нет преданности своему делу и усердия в самом усердии: там и мало пользы от заслуг и пожертвований, там одни формы дела. Лаская и украшая себя в этой жизни высокими чинами и отличиями, которых не требует же природа,—санолюбивые забывают о награде небесной и поступают в урон этой награды. В отношении к другим они делаются противниками, с кем стоят на одинаковых степенях служения или в одинаковом звании. Или они оскорбляют других несправедливым своим домогательством, потому что есть достойнее их во всех отношениях—или неизбежно встречают и в других тот же дух самовозвышения: а им вообще досадно разделять награды с другими. Отсюда и происходят досады, козни и всевозможные старания свергнуть или устранить других. Иногда эти люди желают даже смерти другим, чтоб поскорее понуждались в них для высокой должности или дошли до них с дальнейшею наградою. Так как они, с одной стороны, «любят,.. зватися от человек: учителю, учителю» (Мф.23,7),—любят это, сознавая тут свое превосходство пред другими, а с другой — могут прямо не поблагоприятствовать лицу или делу, если не титуловать их по чину: то волей и неволей другие титулуют их так то, не только в частных свиданиях, но и в домашней жизни (натянутость отношений к ним доходит до того, что низшие их ходят при них даже на цыпочках).—Наконец, в oтношении к Богу для санолюбивых чины и знаки отличия решительно делаются кумиром. Ради этого кумира они не дорожат небесною наградою, которую обещает Господь Бог. Ради того же кумира они готовы оставить Христа;—Пилат все крепился, защищая Иисуса Христа пред иудеями: но как только последние пригрозили ему: «неси друг Кесарев» (Ин.19,12), как только он увидел опасность лишиться своего чина, и осудил невинного на смерть.— Христианин! не пренебрегай земными наградами (в смысле чинов и отличий), когда они даются тебе или в глазах твоих другим. Но и берегись пристрастия к ним: они очень приманчивы и погоняют одна к другой того человека, которой полюбил их чрезмерно. Пристрастию к ним противопоставь живую память слов евангельских: «восприемлют мзду свою» (Мф.6,5), т. е. мзду от человеков и на земле, так что Бог и небеса ничем более не должны этим людям. Да; чины и отличия, действительно, могут составлять для некоторых полную мзду на земле в связи с другими дарами земного счастья, если при всем этом жизнь их проходит в нераскаянных грехах и страстях. Но ты, верующая душа! старайся всегда иметь пред глазами «мзду многою на небеси» (Лк.6,23), ради которой стоит уступить желающим самые завидные награды здесь!

        Вышестояние и преждеседание не по праву

  «Не сяди на преднем (на первом) месте, еда кто честнее тебе будет» (Лк.14,8). Таким незаконным самовозвышением человек себя же пристыжает; потому что иногда, действительно, заставляют его пересесть или встать ниже те, которым принадлежит право распределять места где либо и по какому либо случаю. Затем, этот человек возбуждает в других, равных ему, чувство негодования: между Апостолами не было взаимного недовольства; но как мать сынов Зеведеовых приступила к Иисусy Христу с просьбою, «да един одесную» Его, «и един ошуюю» Его сядут,—то «слышавши десять начаша негодовати» (Мрк.10,37,41). Имея привычку занимать не по праву место между первыми, известный человек вместе с тем присвояет себе право и первому говорить или больше других рассуждать в каких либо собраниях. Такой дух—характер первенства, наружно и с насилием обнаруживаемый, Христос-Спаситель изобличил в фарисеях, которые на пиршествах и вообще в народе становились или садились на первых местах,—не как либо случайно, но выбирая себе эти места намеренно. Этот дух обнаружил себе и тот фарисей, который вместе с мытарем молился в церкви: фарисей сталь впереди, выпрямившись. Вообще же этот дух противен Господу Богу, как самовольное возвышение себя, как недовольство тем умаленным или только не из числа первых местом, на каком поставлен человек, и особенно как дух, питающий уже гордость.—Для излечения от него лучшее средство: готовность и даже старание стать или сесть ниже других, и опять—только в простоте души, а не с тем, чтоб еще сильнее поразить других одновременно и важностью своего лица и видом смирения: (так, например, иной знатный человек встанет в церкви и, в самой глубине ее, но потом вдруг выходит пред народом с лицом самодовольства, чтоб поразить предстоящих).

        Славолюбие

  «Возлюбиша паче славу человеческую, неже славу Божию» (Ин.12,43). Славолюбие имеет для себя пределы более обширные, чем честолюбие или санолюбие. Честолюбец встречается и в селе; санолюбивый и любитель отличий, равно как вышестоятель и преждеседатель, бывают преимущественно в своем месте и в своем сословии. Славолюбивый же идет дальше, ему нужна известность и громкая слава, если возможно, и за пределами местопребывания его. Без сомнения, виновна не слава человеческая, а любовь к ней, а особенное услаждение ею, и тем более искание ее. Слава человеческая может быть и естественною, или заслуженною; такою например, славою пользовался Соломон, которого Бог наделил мудростью; так славны были святые Божии, которых приходили видеть иногда и знатные сановники. Так и ныне есть достойные похвал и даже удивления за свою высокую—духовную жизнь или же за естественные таланты. Но если это люди, глубоко проникнутые духом христианским, то они также: как и святые Божии, не услаждаются славою человеческою, а еще убегают ее. (Святые же—случалось когда кто приходил увидеть их в пустыне или монастыре, прикрывали себя и называли не заслуживающим внимания—глупым того, которого ищет посетитель (Достопам.сказ.), или же допускали некоторый странности (там же), чтоб им менее удивлялись). И сам Господь Бог оберегает от славы человеческой своих избранных. — Так как эта слава может прельстить и изменить в направлении самого умного и богобоязненного, то он попускает своим избранным терпеть какие либо напасти от других; посему почти всегда рядом со славою и похвалою человеческою является для этих людей и не заслуженная ими хула. Господь готовит им вечную «славу на небе» и ведет их к ней, не давая им постоянно пользоваться суетною славою и рукоплесканиями от людей. — Мирской же славолюбец любуется народною славою о себе, и не только не препятствует распространению ее со стороны других, но и сам участвует в том; например, он просит других поведать свету словесно или печатно (в журнале—газете) о какой либо заслуге его, о пожертвовании каком либо или произведении,—распространяет свои изображения (портреты), предпринимает неблизкие путешествия, —и все это не с какою либо общеполезною целью и не по запросу со стороны, но единственно для своей известности и громкой славы. Между тем сказано: «аще Аз славлюся сам, слава моя ничесоже есть» (Ин.8,45).—Сколько же виновна пред Богом эта страсть? Она заставляет человека угождать миру: славолюб вместе с тем и миролюб; раб славы своей и раб мира. А иначе мир не удостоит его своей славы. Отсюда. действия его непременно подходят к действиям мира и бывают в угоду миру,—следовательно, это действия враждебные Богу; потому что «любы, мира сею вражда Богу» (Иак.4,4). Но на что еще лучше доказательства в настоящем случае, как слова евангельски: «горе, егда добре рекут вам ecu человецы» (Лк.6,26)?—Искание или только особенное услаждение славою человеческою показывают, что человек дорожит похвалами у людей, от мира, а не славою и, так сказать, добрым мнением о себе у Господа Бога, Дело и здесь доходит иногда до некоторой измены святой вере, по крайней мере до боязливости исповедать веру, — показать себя пред другими истинно-преданным слову Божию и Церкви православной: «како вы можете веровати» (сказано было к знатным иудеям, готовым уже поверовать), «славу друг от друга приемлющее, и славы, яже от единого Бога, не ищете» (Ин.5,44)?— Желание и искание земной человеческой славы противны божественному характеру Иисуса Христа: «славы от человек не приемлю» (Ин.5,41) сказал Он; однажды хотели Его провозгласить царем, и—Он тотчас уклонился от народа (Ин.6,15). Но что же составляло Его славу?—«Страдания» и крест: «подобаше пострадати Христу, и внити в славу свою» (Лк.24,26).— И так истинный христианин! усиленно тебе желать и домогаться человеческой славы, хотя бы и заслуженной,—не следует. Язычник тот не простирает своих мыслей и надежд дальше земли, ему не куда восходить выше, доколе он остается неверующим язычником (Лк.22,24-25). Тебе же, друг наш, обещается и приготовляется вечная «слава у Бога» (Ин.17,5), или «вечная память» на небе, а частью может быть и на земле, своим, но все же достойным образом! Никто из людей не унес громкой славы своей на тот свет; мирское остается миру. А часто и мир, назвав иных «великими» (Ирод великий), на следующее же утро забывал их. «Велик же выну...» вот кто: «бояйся Господа» (Иуд.16.16)! Всякая знаменитость человеческая после смерти получает себе в наследство пресмыкающихся червей (Сир.10,13). Эти самые мысли и да помогут тебе ослабить в своей душе стремление к известности и славе между людьми, если особенные таланты твои, блестящее успехи и заслуги подстрекают тебя к славолюбию, и если еще не достигло до тебя попущение Божие встретить совместно со славою и какую либо хулу или иной вразумляющий случай!

        Тщеславие

  «Не бываем тщеславни» (Гал.5,26). Тщеславие—страсть особая от славолюбия и виновнее последнего. Славолюбивый человек непременно имеет таланты, труды и заслуги: посему этой страсти подпадают преимущественно люди замечательные чем либо. Тщеславный же не имеет у себя ничего особенного,—ни проницательного ума, ни обширного образования, ни трудов, ни предприятий к великим трудам, ни почтенных заслуг. Чего же в нем не достает или мало, то он и хочет дополнить людскими похвалами. Отсюда происходит самое слово: «тщеславие», т. е. тщетная, не истинная слава. Первый «приемлет славу от человек» (Ин.5,41), т. е. из чужих уст или письмен, хотя иной раз то же им самим подготовленную: а последний в полном смысле свою собственную славу сочиняет,—из своих речей или рук ее составляет трубить сам о себе. Тот ищет себе славы, так сказать, принадлежащей или по праву, а этот— не принадлежащей и без права. В чем же собственно состоит тщеславие и какой отличительный характер его?— Человек все делает на показ или чтоб видели другие, все, и самое малое. Что лицемерие в набожности, то тщеславие в жизни вообще, или во всяком виде человеческих действий. Дело считается тщеславным, когда в душе есть желание выказать его, чтоб был о нем говор других или чтоб только занять им чье либо внимание,—подивить. Отсюда тщеславие относится к предметам внешним, маловажным и даже мелочным; это, например, изучение какой либо науки или какого либо искусства, свойственных веку; внимание к приятности своего голоса; излишество прислуги; хорошие экипажи; трата на богатый обед без всякого повода и вызова, ради того только, чтоб в числе прочих гостей, составляющих на сей раз одну обстановку,—принять в свой дом высокую (сравнительно со своим положением) особу; искание важных знакомств и величание этими знакомствами; вообще похвальба даже и другими лицами или чужим добром, когда они имеют к нам какое либо косвенное отношение. Тщеславие иногда проявляет себя и за гробом; например, умирающий заказывает, чтоб похоронили его лучше, с блеском. Чем же преступна эта страсть?—Если тщеславный делает что либо и доброе, то уменьшает часть своей награды, а то и совсем лишается воздаяния; потому что побуждение его действий были неискренни и нечисты. Так. обр. он оказывается обидчиком самому себе: трудится, жертвует чем, и портит свою заслугу, убавляя за нее награду у Бога. Это первая вина его.—Но все, что он делает собственно из видов тщеславия,—все это более или менее действия такие, которые выдуманы суетностью человеческою, или мудрованием плотским, показывают след грехопадения человека, как например, чрезмерное и не по состоянию убранство комнат, дорогие одежды и другие излишества. Следовательно, большая часть действий этого человека в самом основании своем неугодны Богу. Вторая вина.—Он уже готовит себе в человека гордого. Тщеславие, по правде сказать, еще не есть гордость: что дитя против взрослого, то и оно в сравнении с гордостью: разве можно назвать его «внешнею гордостью». Но оно верно ведет к гордости. Чем же? Похвалами человеческими, которых ищет тщеславный, и которые возвышают и надмевают душу. Вот третья вина его.—Живя особенно в мире, как легко увлечься тщеславием! Но будем, добрый христианин, бороться с этою страстью. В борьбе с ней нам помогут: расположение везде оставаться незаметными, «как будто и нет нас»;—приведение себе на память своей уединенной и искренней молитвы, которую, конечно, когда либо мы имели: она может пристыжать наши тщеславные помыслы;—хранение своего языка от многоглаголания (Иисус Христос молчал пред Пилатом, который суетно любопытствовал о Нем);—смиренное внимание к своим действиям в присутствии посторонних лиц или на народе, так как в это-то особенно время уловляет нас страсть тщеславия.

        Гордость мирская вместо разумной простоты

  «Нечист пред Господом всяк высокосердый» (Притч.16,5). Конец тщеславия есть начало гордости. В последней можно различать два вида: есть гордость мирская, или мирскими преимуществами и естественными дарами; и есть гордость духовная, или духовными дарованиями. Но характер всякой гордости: презирать других, как и свойство тщеславия: выказывать себя. (Эти две страсти очень мирятся между собой на том, что тщеславный унижается пред гордым, а гордый выхваляет его). Речь наша будет прежде о мирской гордости. — Она, между прочим, доказывается и обнаруживается: самохвальством в сердце; нетерпеливостью к высказываемой правде или невыслушиванием правды (тотчас убегают); заносчивостью; гневом на того же, кому сделана несправедливость, и ожидание, чтоб этот человек сам же умолял о прощении; чрезмерною или упорною защитою пред другими своих мнений, пусть иногда и справедливых; высокоумием и ненамеренным неудивлением, когда другие кому-либо или чему либо справедливо удивляются. Иной человек на замечание о скрывающейся в нем гордости отвечает, что «он вовсе не горд»: но это самое несознание и доказывает его гордость. — Гордый оскорбляет ближних, потому что пренебрегает ими, особенно с низшими себя, или же думает еще оказать милость благоволения, если с улыбкой взглянет на кого или скажет кому слова-два: ему думается, что он унизит себя, что его меньше будут уважать, когда он поговорить с кем из низших, да часто и из равных себе. Он не признает достоинств и заслуг в других людях. На этот раз кто чем гордится в себе, то самое отвергает в другом; например, кто гордится красотою (Авессалом, например, гордился своими длинными волосами): для того те и другие, которых выхваляют за красоту, еще не довольно красивы; кто гордится своим умом, пред тем все глупые; кто надмевается своею образованностью, званием или службою ученого, а также своею начитанностью, для того те и другие и третьи необразованные. непонимающие, — отсталые и односторонние; кто величается богатством, тот с пренебрежением смотрит на человека, который также предпринимает дела, чтоб расширить свою торговлю или какое либо производство; кто возносится своею честностью, например, по должности (а честность гордого всегда бывает односторонняя), тот всех считает бесчестными и низкими, не узнав еще иных. Памятно ли другим, в виду сознания своих человеческих прав и своих каких либо заслуг, встречаться в жизни с таким человеком? И вот гордец, действительно, отталкивает от себя других: если постигает его какая либо беда,—ему мало бывает сочувствующих и жалеющих его! А это в свою очередь, не вражда ли его против самого себя, т. е. когда он поставляет себя в столь неприязненные отношения к ближним без всякой нужды и пользы, ради только собственного высокопочитания? — Затем: как несправедлива или дерзка гордость пред Господом Богом! Например, без помощи ума человек не мог бы успеть в науках или по службе своей или по торговым предприятиям: а самый ум не Бог ли дает каждому? Без здоровья и вообще без телесных сил не успеть бы человеку в тех и иных трудах: а тело не творение ли Божие? И так «что имаши, его же неси прял» (1Кор.4,7)? Оточти Божие, и что же останется твоего? Особенно как несправедливо гордиться теми способностями, которые имеем мы от самой природы, например, быстрым умом, сильным голосом, высоким ростом, красивым лицом, происхождением от богатых или знатных родителей! Будто у человека был какой предварительный труд, чтоб получить подобные естественные способности и силы! Будто мог он прежде чем родился на свет, оказать пред Богом какие заслуги со своей стороны, чтоб удостоиться этих естественных и особенных пред другими талантов! И вот за то, что человек возносится естественными в себе дарами, не получает часто и вышеестественных, или духовных—благодатных!
  О, благоразумный христианин! Не давай развиться в тебе мирской гордости! Вот ближайшие против нее средства: избегать величавости во всем, или любить простоту в образе своей жизни, например, и в одежде и в разговоре и в мере своего голоса и в походке:—как слабые души высятся часто от наружного блеска, так напротив от наружной обстановки, которая представляет глазам если не убожество то простоту, они заимствуют себе смирение;—быть у кого либо в повиновении («под началом»): известно, что гордый терпеть не может подчиняться другим; таким образом, и от сурового человека, с которым он невольно встречается по службе или в общежитии, может быть ему своя польза;—сознавать или припоминать свое незнание, а может быть и полное невежество в какой либо науке или в каком либо деле, которое знают все другие или же большинство;—в великих предприятиях особенно не говорить: «я, мы...», но: «как Бог поможет».

       (1Петр.5,5).

0

8

Гордость духовная вместо христианского смирения

  «Пощуся двакраты в субботу (в неделю), десятину даю всего, елико притяжу» (Лк.18,12). Так и ныне может быть надмеваются иные постом своим («столько-то лет мяса не ем»); большими пожертвованиями в церкви («все это в храме от меня: а что же было когда от других?»); богатством приходской церкви или множеством в ней богомольцев; бытностью у богослужения, кроме праздников, и в будни, если даже не каждый день; честным и многолетним вдовством, духовною начитанностью и богословскими знаниями («во греснех ты родился ecu весь: и ты ли ны учиши?» (Ин.9,34)); саном священническим или званием монашеским пред мирянами; самым смирением своим, и вообще строгою жизнью. Эта духовная гордость или таится в одном сердце или выражается явно. В последнем случае хоть набожный и оговаривается, думая рассказать про свое доброе дело: «не в укор Богу сказать... во что Бог поставит...»; но когда в его рассказе нет никакой доброй цели в отношении к ближнему, ничего—кроме самохвальства,—его слова выходят не лучше слов фарисея: «Боже, хвалу Тебе воздаю» (Лк.18,11). Высшая степень духовной гордости состоит в том, когда кто почитает себя «бесстрастным»,—видит себя потрудившимся для Бога и души настолько, что будто бы ему более и не о чем заботиться,— называет себя «грешным» по одному лишь смирению, а не поистине, или скорее за другим, чем за себя: «несмь, яко же прочие человецы». Это есть полное самообольщение, полная «прелесть бесовская». В таком случае видим человека уже с характером духовной гордости, а не с ошибками только самохваления духовного, хотя также преступными пред Богом. Впрочем можно и безгрешно говорить о своих трудах и заслугах для Бога,—когда же? Если спрашивают нас о том с целью видеть в нас добрый пример (Мф.5,15), получить от нас наставление; если нужно нам изобличить клевету, восстановить истину, а, пожалуй, и напомнить о себе пренебрегающим. Можно и без особенного вызова открывать другим, но только людям подобного же настроения,—открывать о своих добродетелях и пожертвованиях для добродетели, о своей борьбе с людьми за истину, о своих успехах в делах духовных, например, по миссии. Но с какою целью? Чтоб «соутешитися верою общею, вашею же и моею» (Римл.1,12).
  От чего же возникает духовная гордость, или самоправедность?—Частью и от похвал человеческих. Чрезмерно хвалят человека за строгую, духовную жизнь или за одно какое либо доброе дело или пожертвование: а довольно было бы успокоить его, что вот он идет истинным путем; довольно было бы подкрепить его дух надеждою небесной награды, а иногда торжеством угнетаемой добродетели еще на земле. Неосторожные же и излишние похвалы человеку ослабляют в нем усердие, приводят его к мысли, что и нечего более достигать ему (Ис.3,12). Со стороны этого самого человека при подобных похвалах, или ублажении от других, требовалось бы держаться такого правила: «не предаваться быстро самоуслаждению или удивляться самому себе, но тотчас привести себе на память тайные свои грехи (Святые Божии то далеко держали себя от тех, которые хотели ублажить их, то допускали некоторые странности, чтоб внутренне не чувствовать соуслаждения похвалами и знакам почитания, которые воздавали им. Так кто приходил к Макарию египетскому, считая его за святого и великого страца, с тем он и не говорил нечего, но кто, придя к нему, начинал высказывать ему укоризны, хотя бы и несправедливые, того он принимал с удовольствием) или припомнить какое либо горькое несчастье в своей жизни».—Гордость духовная возникает при бездействии страстей, т. е. когда настанет тишина в жизни,—нет ни помыслов злых, ни в плоти движений нечистых. Без сомнения, не о том наша речь, будто лучшее положение, когда действуют в нас страсти, будто есть нужда в страстях. Нет: но напрасно обольщает себя христианин мыслью, что страсти совсем перестали в нем действовать, напрасно он обнадеживает себя, что с ним никакой перемены не будет. Разве плывущие по морю считают себя безопасными, если несколько дней выйдет самых тихих и ясных? не тогда ли только они уверяются в своей безопасности, когда достигнут пристани? зная еще и такие примеры, что у самой пристани можно потонуть? Так и относительно «житейского моря»: нечего уверяться временною тишиною его, нечего обеспечивать себя тем, что в нем не застигнет нас буря страстей. «Страсти бездействуют, затихли». Да не оттого ли, что устранены причины, которые могли бы возбудить их? или же не потому ли, что бесы, искушающие нас к ним, на время— значит с хитростью—отступили?
  Но от каких бы причин ни возникала духовная гордость,—это для деятельности христианина, желающего жить или начавшего уже свою жизнь по евангелию и уставам Церкви, такой же вред как повредить бы в растении сердцевину, без которой растение тотчас засыхает. Это порок, которым христианин расстраивает свое собственное дело, прекрасное по началу своему,—напрасно обижает ближнего и дерзко оскорбляет Бога. Начал он гордится своею доброю жизнью, почислил себя праведником или «не требующим ничего», между тем как в сущности дела «и нищ, и слеп, и наг» (Апок.3,17). И что же?—Благодать Божия отступает от него. Тогда он допускает падение за падением или по меньшей мере уклоняется от такой задачи в своей жизни, «задняя забывая, во предняя же простираяся» (Фил.3,13). Не наказывает ли себя он таким образом и в том и в другом случае, т. е. и падениями от уныния и остановкою на избранном пути? и не погибель ли для него это состояние, если оно продлится долго, а тем больше останется навсегда? Случись бы тогда с ним болезнь и стань бы он близко к смерти: тогда и сознал бы свое заблуждение,—увидел бы, что далеко не был бесстрастным.—Ближнего своего он обижает пренебрежением, упреком грешника. Он не только чернит пред собой всех грешных: «хищницы, неправедницы, прелюбодеи» (Лк.18,11), но иной раз или пред иными и лично упрекает кого, принижает пред собой: «или яко же сей мытарь». Как будто христианство, благодать, царство небесное—его одного достояние («несть добро отъяти хлеба чадом, и поврещи псом» (Мф.15,26)—думает он), а не могут быть получены эти наследства и другими! Он брезгует и поговорить или разделить стол с теми, которых жизнь не имеет характера церковности (у раскольников, например, это значить «измиршиться...»). И так-то чуждается он других вовсе не по тому опасению, чтоб сделаться человекоугодником или чтоб самому не занять от живущих в мире духа мирского, но единственно по самомнительной праведности. Но как же напрасно он обходит хоть бы и последнего из мирян, хоть бы какую-нибудь сельскую женщину! Не сказано ли в евангелии: «мытари и любодейцы варяют вы (вперед идут) в царствии Божии» (Мф.21,31)? Сколько было примеров, что святые пустынники—эти ангелы во плоти—были посылаемы Богом видеть в мире лиц, с которыми они только что поровнялись по святости жизни (Например, препод. Пафнутий желающий знать: «далеко ли он ушел в богоугодных подвигах своих, с кем может сравниться этими подвигами», приходил из пустыни, по Божию указанию к трем человекам: к гудочнику, к старшине сельскому и к купцу (в жит. преп. Таиси под 8 окт.)) или должны были еще сравниться (Преп. Макарий египетский также был послан видеть в мире двух женщин замужних, которые превосходили его своею жизнью (четь-мин.под 19 янв.))! Но скажут: «что закрывать от себя собственные глаза? как же религиозному человеку не сознать себя по жизни выше других, которые, например, и постов совсем не соблюдают и в церковь никогда не ходят, между тем как он почти каждый день в церкви»? Здесь верного только то, что небесная награда христианину будет дана и не без оценки того, когда или среди каких людей общества он жил и подвизался. Но зачем же это ему сравнивать себя с теми одними, которые окружают его и которых, допустим, самая большая часть живут беспечно и во грехах? почему он не сопоставит себя с другими, живущими где-либо вдали (например, на Афоне, в Capoве) и известными своею высокою жизнью? (Таков например, и был в Сарове современник наш, старец Серафим, разнообразием своих подвигов превзошедший даже многих подвижников первых веков). Далее: почему же он не сличает своей жизни с житиями святых, которые описаны в четь-минеях и прологах, как например, Антония Великого, Ксении преподобной, иногда по целым неделям не пивших и не евших? Войдя в этот то «град великий» (Апок.21,10) святых мужей и жен, гордый благочестивец и увидел бы себя в нем разве последним гражданином. Но и этого мало. Каждый христианин должен доходить в своей духовной жизни до такого совершенства: «святи будите, яко Аз свят есмь» (Лев.19,2). Вот это то последнее мерило для святости жизни, указанное человеку, заставляло и самих апостолов говорить о себе: «аще речем, яко греха не имамы, себе прельщаем и истины несть в нас» (1Ин.1,8). Нет,—совершенно напрасно гордый подвижник, а тем более опирающийся только на свой высокий сан или звание монашеское,—напрасно возвышают себя над грешным миром. Православная Церковь даже анафеме подвергает как самих прельстившихся собой праведников, так и других, которые, удивляясь строгим подвигам в их жизни или многолетнему их подвижничеству, думают, будто им уже ничего просить о прощении своих грехов (Карфаг.128-130), будто «они замолили Бога и остается только у них то просить молитв и благословения»—Сколь несправедливо относится самоправедность к самому Господу Богу! Сказано: «без Мене не можете творити ничесоже» (Ин.15,5). А она себе одной присваивает добрые дела и Бога считает своим должником за них!—Укажем здесь и особенные оттенки, если не прямо гордости духовной, то мечты подвижнической. Иной думает, что коли уж он для славы Божией предпринял, какое дело или за имя Божие терпит какую либо напасть человеческую: то и «нет ему нужды приносить молитву к Богу, что Бог сам попечется о добром деле и что он, как слуга или орудие в этом деле, очень дорог пред Богом»... Исключим здесь одно понятие: «излишня молитва»... вообще не будь бы тут опирательства на свою заслугу: тогда верно бы рассуждал этот человек. Но нет! не так понимали свои отношения к Господу Богу и не так поступали святые Божии в то самое время, когда трудились или служили единственно для Бога. Например, пророк Даниил за свое истинное богопоклонение был брошен в звериный ров. Когда ему там был принесет, от самого Бога хлеб, он сказал: «помянул мя ecu, Боже» (Дан.14,28). Да, только-то сказал о себе пророк и единственный во всем языческом царстве хранитель истинной веры: «и так вспомнил де обо мне Господь Бог»!—Авраам, готовясь выполнить (и не в первый раз, а может быть в сотый),— свою добродетель странноприимства, т. е. в час самой заслуги своей пред Богом, — чем же, думаете, почитает себя? Праведником ли? О, нет! Но «землей и пеплом» (Быт.18,27).— Давид рядом со своим трудом для Бога поставляет и смирение, и даже о последнем упоминает прежде первого: «виждь смирение мое и труд мой» (Пс.24,19).—Сотник считал себя недостойным (Мф.8,8), подобно тому, как иной молитвенный христианин находил бы за великое для себя только предстать пред Бога с молитвою. Пусть совершенно верно, что Господь Бог и покровитель и воздаятель добрых дел наших. И чем выше чье доброе дело и предприятие, тем более Ему приятности от этого дела (Лк.15,7). Но мы должны помнить, что приобретаем для самих себя святою службою Ему,—и приобретаем не что либо маловажное, но царство небесное, которому не будет конца (2Кор.4,17). Следовательно, явная дерзость была бы с нашей стороны думать, что «мы у Него заслуженные, что много добродетелей сделали пред ним, и что сам Он, без нашего прошения, пошлет нам или защиту от врагов или силы к доброму делу». Нет,—и о каждой нужде следует нам просить Бога, а тем более об успехах в таких великих делах, как спасение своей души или ближнего. Апост. Павел, действительно, говорил о себе: «паче всех их потрудихся», но тотчас же и прибавил: «не аз же, но благодать Божия, яже со мною» (1Кор.15.10). Как же после этого православному христианину правильнее поставить себя к Господу Богу во всей своей нравственной деятельности? Где верная дорога, чтоб идти ему к Богу, не уклоняясь в стороны, и чтоб таким образом удостоиться прежде истинной святости, а затем и царства небесного? Для этого вернейший путь, как уже видели мы из приведенных примеров,—«смирение: иже, смирится яко отроча... той есть... во царствии небеснем» (Мф.18,4). Христианское смирение состоит в том, чтоб сознавать себя недостойным. грешным пред Богом и людьми. Мало этого: считать себя и ниже всех. Пример такого смирения первый показал в себе апост. Павел, когда назвал себя «первым из грешников» (1Тим.1.15). В молитвах церковных с покаянным духом христианин часто произносит: «никто же согреши на земли от века (т. е. от сотворения мира), яко-же согреших аз окаянный» (Из акаф. Сладч. Иисусу). Святые Божии вообще чем святее делались, тем более смирялись и считали себя хуже других. Но и опять может быть возразить нам: «правда ли это называть себя недостойным и многогрешным, — между тем как в самой жизни нет грехов, между тем как святой угодник какой либо только и делом у себя имел, что молился и постился, стоя на молитве, как например, Виссарион, по 40 дней? (Четь-Мин. под 6 июня). Не излишнее ли это смирение, не обман ли себя и других, — считать себя хуже всех, когда худшие начинаются от самого порога той комнаты или кельи, где живет христианин-подвижник, и следуют далеко - далеко, когда между людьми есть и страшные злодеи?» Слова нет, что и смирение может быть ложным: «никто же вас да прельщает изволенным ему смиренномудрием» (Колос.2,18). Смирение паче гордости даже и нередко бывает: например, оно намекает о себе или же прямо называет себя смирением. (Сделайте такому ложному смиреннику замечание, что он, действительно, негодный человек, хуже всех, и он тотчас оскорбится). Гордый и сановный человек смиренным же называет того низкопоклонника, который доискивается у него каких либо милостей. Но мы говорим о христианском смирении. Нет, если какой либо святой угодник, по примеру апост. Павла, и считал себя худшим всех: то тут была одна искренность и не было никакой натянутости. Тут мы не должны видеть в угоднике ничего противного уважения им самого себя или располагающего его к отчаянию, к потере доверия у других. Были случаи,—приступали некоторые к святым с уверениями, что они «напрасно признают себя грешнее других, что жизнь их доказывает противное». Но святые угодники после всех рассуждений на этот раз отвечали искренно, что «недостойны и многогрешны» (Авва Дороф.). Как же понять эту тайну? Понять ее или усвоить вполне можно только с практики дела. Кто будет читать святое евангелие и будет стараться жить по евангелию, вообще по правилам христианским: тот сейчас же увидит, что подошел к бремени, которое вовсе не так по силам ему, как он думал и хвалился раньше, или как например, сильный физически Сампсон мог умести на плечах своих в гору городские ворота. Он видит тогда падение всего человечества в себе. Но он вместе с тем, не отступает назад от предлежащего ему бремени, потому что взявшись потом за это самое бремя с постороннею помощью (понятно, что эта помощь есть благодать Божия), чувствует некоторую легкость (Мф.11,30); не отступает назад, потому что уже познал истину или истинный путь в жизни человеческой,—вкусил высшего духовного добра. Затем, и продолжая нести бремя евангельских и христианских заповедей, он постоянно находит в самом себе остановки, погрешности: а обратившись назад, усматривает в своей жизни целый ряд грехов и страстей. Таким образом, христианин-подвижник глубоко сознает себя слабым, грешным, ничтожным; таким образом он молится постоянно о помощи себе от Господа Бога; таким образом чем более он исполняет заповеди Божии, тем более испытывает помощь Божию, —помощь в такой степени, что готов сказать: «вся могу о укрепляющем мя Иисусе» (Филипп.4,13). А отсюда происходит его разумная боязнь, чтоб ему не лишиться и на последующее время помощи Божией. Отсюда то возникает в нем убеждение, что он даже всех людей грешнее. С этим убеждением, не пускаясь в исследование, т. е. нет ли еще кого грешнее, чем он, и остается он спокоен. Ему некогда всматриваться во внутреннюю жизнь других. Если же его взгляд невольно падет на чьи либо страсти и преступления; взгляд его будет не строгий, а только поверхностный; потому что он обратил преимущественное внимание на самого себя,—и не с тем, чтоб любоваться собой, но познавать свою слабость. Да если б он и стал по порядку или же при каждой свежей встрече сравнивать себя степенью греховности с другими: то может быть и тут нашел бы, что в том и другом из людей есть такие добрые качества (по крайней мере в известном случае и на одну лишь минуту), такие похвальные действия, которых нет в нем. О, какая же это чудная и божественная (Мф.11,29) добродетель—смирение! Она—основание жизни истинно-христианской, соль всех добродетелей: дерево тогда и растет, когда глубже дает от себя корни, или по мере роста своего и украшения себя плодами оно и больше укореняется в земле. Макарию великому враг-дьявол прямо сказал, что подвижник одним только препобедил его: «смирением» (Четь-Мин. под 19 янв.).— «Но безответное смирение христианина не будет ли, с другой стороны, пищею для гордости других? Видя, пред собой человека, который признает себя ниже всех,—живущие по духу мира не будут ли тем более величаться пред ним и в надежде на его христианское смирение не станут ли тем смелее оскорблять его»? Истинное смирение исполнено особенного величия. Скорее же всегда расчетливая гордость мирянина сделает уступку, чем смирение христианское уступит чьему либо безбожному требованию, преклонится пред какой либо воюющей неправдой. В этом-то случае смиренного христианина мир и называет обыкновенно «гордым, неуступчивым»: но мир ошибается (Царст.17,21). Миру нужна лесть, а смиренный христианин показывает одну искренность, иногда же решается и на обличение. Хотя Христос Спаситель стоял пред Пилатом и связанный и до последней степени поруганный, униженный: но во взоре Узника и во всем наружном виде Его, вместе с тем, видны были в это время необыкновенное величие и высокость духа, от которых и пришел в страх Пилат. Обижать же, оскорблять христианина в надежде на его смирение, конечно, могут: но эти обиды тем виновнее будут пред Богом.
  О, истинно-христианская душа! Внимай себе, чтоб тебе духовною гордостью не утратить начатых трудов: гордость «есть знак бесплодия души», как прекрасно сказал один подвижник (Леств.). Возлюби же смирение, которое напротив есть «несказанное богатство». За прежние падения духовною гордостью, или самоправедностью, принеси раскаяние пред Богом: но не сомневайся, будто из-за них останешься в числе отверженных. Фарисей, действительно, остался отвергнутым за свою самоправедность: но он как изучал так и исполнял закон Божий только по букве, а не опытами внутренней жизни. Оттого и не пришел к смирению, которому лучший учитель—повторяем—практика жизни христианской, или выполнение заповедей Божиих на деле. Нужно заметить, что мало было таких примеров, чтоб падшие духовною гордостью совсем погибали. Итак полюби евангельское смирение! им выдворяется из души духовная гордость до того, что смиренный и не видит себя смиренным, напротив сознает в себе много гордости. Научить же нас этой добродетели может следующее.— Памятование слов евангельских: «аще сотворите вся повеленная вам, глаголите, яко рабы неключими есмы» (Лк.17.10) (вся повеленная, т. е. все заповеди: а мы может быть не исполнили еще и одной заповеди);—живое представление себе примеров Господа, как Он умывал ноги учеников и как беседовал с женой самарянкой (гордые самоправедники особенно считают себе за унижение войти в разговор с женщиною, будто не понимающею ничего духовного);—невысокомудрие (Римл.12,16), или иначе сказать: смиренный образ мыслей—смиренномудрие, которое предшествует смирению;—неувеличение оправданий себя в каком либо нарекании или в малой только вине своей, а напротив самоукорение, и даже что же?—обвинение себя иногда (например, и по поводу подозрения нас другими) в том, чего не было на деле, что будто бы забыто нами (Прим. В Лавсаике), так как и гордость наша присвояет же себе несуществующие добродетели;— принуждение своего духа к тому, чтоб считать себя хуже или грешнее всех;—труд, который смиряет тело, а со смирением тела и душу сокрушает;—благоговение к каждому из святых угодников, а не к великим только святым;—молитва, которая также сильна смирить душу;—молитва о даре смирения к препод. Сергию или о нищете духовной к Алексею, человеку Божию;— наконец, частая исповедь пред духовным отцом.

        Гордый обычай

  В молитве к ангелу-хранителю кающийся между прочим произносит: «отгнах тя от себе... гордым обычаем». Что же это за грех, или порок? Это гордость, уже выступившая из души наружу, подобно болезненной сыпи на теле; это гордая душа, отражающаяся в теле, придающая телу и всей наружности человека свой особый вид, словом—горделивая наружность, или высокомерие, спесь, надмение, напыщенность, надутость. Гордый обычай прежде всего изобличается высокомерным взглядом, так как вообще глаза—первая вывеска души: «высоки очи имать, веждома... возносится» (поднимает брови) (Прт.30,13); гордый хотел бы все смотреть кверху, потому что все окружающее кажется ему низким против него.—Обнаруживается поднятием и всей головы кверху: «ходиша высокою выею» (подняв шею (Ис.3,16), или как бы заломя голову). При этом у гордого как-то надутыми выходят щеки, а поступь или походка бывает как бы летающая; ему будто не хочется и ступать по земле, потому что он воображает себя выше всех земнородных: «ниже ходих в великих» напротив, говорить о себе смиренный Давид (Пс.130,1). Но всего чаще гордый обычай обличает в себе человек нехотением поклониться другому при встрече или свидании: «видев... не подвигнувшася и не кланяющася» (и с места не хотел встать и не поклонился (Есф.5,9), так некто быль почтен за гордого. Иной раз гордый человек сойдется с глазу на глаз с высшим его по сану, званию или заслугам; и знает он, с кем это встретился: может быть когда либо и разделял с этим человеком гостьбу - беседу, еще больше—обязан чем либо этому человеку: однако ж проходит мимо, не думая вовсе отдать знак почтения, точно иностранец какой и точно поклон его, с одной стороны, был бы самою тяжелою работою для него, а с другой—составит бы какую-то особенную почесть и награду со стороны его тому, пред кем он поклонился бы. Иногда он извиняет себя тем, что незнаком с этим лицом. Но раскланиваться с одними знакомыми—это не столько почтение, сколько дружеское приветствие; почтение же пред высшими и старшими требуется от нас за их заслуги и превосходство пред нами. Есть ли например, возможность молодому человеку вести знакомство с высоким начальником, а высшему какому лицу иметь себе всех знакомыми? Нет,— гордый только боится унизить себя, только услаждает свою гордость тем, что не хочет первый поклониться, встретившись на дороге с лицом высшим, известным ему и даже иногда имеющим к нему, в числе прочих, отношение по прекрасным услугам своим. Мало того: иной гордый не хочет и сам ответить поклоном тем, которые ему кланяются, будто он и не замечает чести, которую ему делают, —делают, может быть, и не особенно обязанные ему почтением. Здесь уже человек «гордится самою гордостью» своею, показывает в себе, что умеет гордиться, и что хоть этим знаком своей гордости хочет доказать, будто он очень значительная личность.—Нужно ли доказывать, что такою наружностью гордый производит на других неприятное впечатление, что его наружность неприятна также и людям одинакового с ним характера? А если в иных эта наружность и не есть гордость, но вернее сказать—остаток, отрыжка прежней болезни, или только усвоенный вид прежней гордости, если такими-то показывают себя иногда и смирившиеся в жизни; все же это смущает ближнего, дает ближнему почувствовать с первого раза, что с ним обходятся сухо, что будто не хотят удостоить его разговором, будто гневаются на него.— А Господу Богу противна горделивая наружность тем, что она не уважает в ближнем образа Божия, что ею обыкновенно питается в душе страсть гордости.
  Как же нам с тобою, ближний, изменить в себе «гордый обычай>?—Приобретением себе христианского смирения, которое мало по малу даст свой лучший оттенок и всей наружности нашей;—принуждением себя к наружной почтительности в отношении к другим: например, будем первые начинать при встрече с другими разговор, и даже с незнакомыми для нас, но равными нам, а также с низшими нас, когда останемся с ними на минуту, на час одни;—будем делать своевременный приветствия другим и стараться—отвечать каждому с веселым лицом или с ласковой улыбкой;—а особенно будем отдавать заслуженным лицам поклон при встречах: поклоны до того противны гордому характеру, и следовательно лечат этот характер, что вначале делать их для горделивого человека то же значить, что и «проливать кровь», как сознался один подвижник, ими то особенно исправивший себя от гордости (Лествица. Сл.4, гл.24);—наконец, гордый наш обычай может исправляться памятованием смиренного вида Христа-Спасителя в земной жизни: по преданию еще известно, что Господь наш ходил несколько склонив свою голову.

        Гордость до самообожания

  «Буду подобен Вышнему» (Ис.14,14). В ином человеке гордость, мирская или духовная, или же та и другая вместе, действительно, доходят до этой готовности уподобиться Всевышнему. Он не хочет терпеть ни от кого противоречий, даже и скромных,—будто он непогрешим, всесовершен; указывая на свою голову, он прямо говорит: «вот где мой бог». Он желает, чтоб все покорялись ему и в правом и неправом деле. Сам же он никого не считает достойным своего уважения, презирает в душе всех (презорство (Иер.43,2)), хоть по наружности может быть и бывает вежлив, хоть «гордый обычай», может быть сглаживает в себе образованностью. И в отсутствии какого либо достойного человека, а не то что лицом к лицу, ему несносно почтить этого человека. Наконец, в присутствие своем, он не желает слышать воздаваемой славы самому Господу Богу. Если же это человек первый где либо, если он везде заседает первым: то думает о себе, что едва не на облаках сидит, а низших себя представляет подножием своим (Василий вел. о смиренномудрии). Так, не значит ли это втайне желать себе божественности, обоготворять самого себя? Страшное заблуждение!
  Примеров такой необычайной гордости знаем несколько по истории. Навуходоносор сделал изображение себя и велел поклоняться этому изображению (Дан.3,1-10). Ирод раз надел на себя царские одежды, сел на возвышенном месте и говорил к народу величаво, как бы бог; действительно, и народу чудилось, что-то необыкновенное, будто у Ирода не человеческий, но божеский голос: но то только в ту ж минуту ангел поразил его за то, что он «не даде славы Богу» (Деян.12,23). Ирод умер, изъеденный червями.
  Да что удивляться тому, что иной человек втайне начинает обоготворять себя, отделившись от Господа Бога? Дьявол и сам этим начал свое отпадете от Бога и довел до того же первого человека. От чего пал Адам? Оттого, что хотел выйти из под зависимости Бога, сравняться с самим Богом: «будете яко бози», вот что прельстило его! И он со своей стороны все сделал, и внутренним пожеланием и внешним действием, чтоб достигнуть своей цели. Но чем начал дьявол свои козни по отношению к людям, тем и покончит: гордость есть любимейшее качество его, и этим качеством он хочет поделиться с людьми. Какой будет главный порок в антихристе, которого «пришествие» последует «по действу сатанину» (2Сол.2,9)?—Гордость, которая на этот раз достигнет уже до самых крайних пределов: антихрист будет «превозносяйся, паче всякого глаголемаго бога или чтилища» (2Сол.2,4), т. е. отвертеть Бога и все божеское, или ради Бога почитаемое, например, церковь, священные вещи, сочтет низким для себя всякий вид богопочитания, какой был известен раньше, и потребует почитать его одного, как бога.
  После сего нужно ли много доказывать, что такая сатанинская гордость есть грех самый богопротивный, «смертный»? Да у премудрого Соломона, например, говорится, что из шести (или даже из семи пороков), которые ненавидит Господь, во первых. есть гордость (Прит.6,16-17). Первым также злом в беззаконной жизни людей пред кончиною мира поставляется самолюбие (2Тим.3,2). Вообще по священному Писанию ни один порок не подвергается такому строгому суду Божию, как порок гордости (Ис.23,9). Он (берем высшую степень его) не просто страсть, которая удаляет от Бога и которой человек служит вместо Бога; но грех противления, вражды и дерзости пред Господом Богом, как видно из слов: «Бог гордым противится» (Иак.4,6). Человек забывает свое ничтожество пред Творцом, без поддержки которого не мог бы и одного дня просуществовать: сознавая свои силы и совершенства, втайне обоготворяет себя пред самим собой и пред людьми. Как самолюбие предшествует всем страстям: так гордость следует за всеми страстями, или завершает собой все страсти человеческие. В то же время это страсть такая, которая одна может наполнить собой место всех страстей, так как она одна свергла с самого неба духов падших. Пусть не будет в человеке других пороков: но враг—дьявол рад и доволен за человека, если в нем остается сильно развитою эта одна страсть. А низшую степень ее, или «возможность превозношения», нечто гордое имели люди и самой высокой, чистой жизни (Так удостоверяет св. Макарий египетский, который и сам стоял на высшей степени христианского совершенства и видел дивного из святых, Антония великого (бес. Его 7, гл.4 ). Один из этих то высоких высказался о бессилии своем избавиться от нее одними человеческими средствами: «блудных могут еще исправлять люди, лукавых и злых людей исправляют ангелы, а гордых исцеляет сам Бог» (Леств. Сл.26, гл.180). Что же до вреда этой страсти в отношении к ближнему, то еще раз можем повторить здесь такую общую мысль: «чем кто дальше от Бога, тем дальше и от людей».
  Однако ж никто, никто не должен унывать, хоть бы дошел и до этой сатанинской гордости. Сверх тех средств, которые уже мы указали против гордости вообще и для приобретения смирения, здесь еще указываем такие средства: неверование самому себе,—ни своему уму, ни своей власти или славе человеческой, которые столько изменчивы;—распознавание о себе со стороны,—не горды ли мы: с иным человеком обходятся все подобострастно, берегут его, чтоб не огорчить его, и он, редко на кого либо огорчаясь, думает о себе, что не горд, между тем как в высшей степени горделив; — памятование страшного в истории примера, как царь Навуходоносор за свою гордость, которую развил в себе до самообожания, был низведен Богом до подобия скота. Стоит этот пример изложить подробнее. Навуходоносор совсем изгнан был из города, от общества людей. Там, в поле, он стал есть траву, как обыкновенную пищу; оброс волосами на подобие льва; ногти у рук и ног его сделались как птичьи; тело его оставалось не покрытым и омочалось росой (Дан.4,22-31). Но, вместе с тем, ни тело, ни душа его не изменились решительно в природу зверя. (Как желудок его мог переваривать траву; как в поле не съели его звери; как это вельможи решились выгнать его от себя и почему не оставили его, как бы человека необыкновенно расстроенного, в его собственных комнатах и не позаботились окружить его прислугой и врачами: все эти вопросы не имеют силы пред всесильным Богом, который наказывал этого человека за необычайную гордость,—наказывал одного в пример всему миру). Нет! Навуходоносор только одичал, боялся быть с людьми, как и с ним боялись встретиться, хотя встречались и передавали друг другу страшный рассказ по случаю этой встречи. Но он не лишился рассудка и чувствовал свое униженное положение, против которого ничего не значило бы ему сделаться нищим, убогим или темничным узником; он чувствовал и сознавал себя, так как иначе наказание ему не было бы вполне наказанием. В таком положении он был «седмь времен», или три года с половиною. Когда же определенный срок наказания прошел и он из пустыни возвратился снова на царство: тогда смиренно исповедал о Господе Боге, что «вся ходящия в гордости может смирити» (Дан.4,34). А другой некто, мечтавший уже касаться звезд и также необыкновенно наказанный за свою сатанинскую гордость, сказала: «праведно есть повинутися (покоряться) Богови, и смертну сущу равная Богови ш мудрствовати горде» (не должно думать—высокомерно сравняться с Богом (Мак.9,12). Горькие это, но самые вразумительные, примеры для тех, которые по гордости своей готовы и обожать себя или уже обожают!

        Непротивление страстям вообще и неискоренение их в себе

  «Блажен, иже иметь и разбиет младенцы... о камень» (Пс.136,9). Страсть (страдательное состояние) есть укоренившаяся в душе привычка к чему либо: долговременность большая или меньшая, непременное условие ее. Если кто сделал одну милостыню, тот еще не милостив: так и кто раз только рассердился, — в том страсти гнева еще нет. Страстью называется навык, сильное и постоянное движение к чему либо души и тела. И грех также не есть страсть. Грех—это только исполнительная часть какой либо страсти,— проявление страсти в фактах, на деле: они могут и не быть некоторое время, но страсть живет в душе; могут они совсем не быть, но борьба со страстью внутренняя еще продолжается или же требуется по особенному искушению от посторонней вражеской силы. Страсти разделяются на душевные и телесные, как мы и рассмотрели их. Но душа и тело у человека такие два друга, которые почти всегда вместе работают для страстей. Душа влечет за собой и тело (например: страсть сребролюбия, живущая всецело в душе, заставляет и тело изнуряться): за телом последует и душа (страсть плотская и душу делает похотливою (Мф.15,19). А в том смысле, что тело принужденно следует душе, как в свою очередь и душа, оставив свойственное или принадлежащее ей по чистой природе, следует за плотию, в этом смысле они становятся врагами друг другу: «сия же друг другу противятся» (Гал.5,17). Главный же виновник страстей—душа. От иной страсти, например, к чтению, телу одна только тягость. В строгом смысле говоря, и нет такой страсти, которая бы приносила удовольствие одному телу: каждая телесная страсть есть непременно страсть души и тела.
  Откуда же страсти? не от природы ли, не естественны ли они? О, нет! Бог создал Адама невинным и святым. И как болезни бывают уже после здоровья, так и страсти в человеке—случайность, своего рода болезнь, или то, что составляет недостаток в жизни человека, как например, больному то не достает здоровья. Но если посмотреть и на нынешнее состояние человека, т. е. как на состояние творения падшего,—и тут для него правильная и добрая жизнь желательнее и приятнее, чем беспорядочная и беззаконная: в этом смысле каждая, сильно развитая, страсть есть ничто иное, как выход человека из естественного чина своего и переход за пределы естества. Затем, если б страсти были естественны, с самым рождением, или только принадлежность творения не совершенного, каков человек: в таком разе они не приносили бы человеку беспокойства, например, для совести, и прямых болезней, например, для тела. Вот есть только для нас удовольствия естественные, например, пища, отдых; но и из естественных удовольствий не все же необходимы, например, плотское совокупление даже в пределах закона; но и в этих удовольствиях должна быть своя мера; они хороши дотоле, пока не заставляют раскаиваться, не отсекают нас от важнейших обязанностей. Наконец, если б страсти были естественны душе или телу, то им принадлежала бы неизменчивость; например, пить и есть естественно человеку, и человек до последнего дня своей жизни желает себе пищи и питья: страсти же с годами или по обстоятельствам изменяются, а в иных людях совсем не обнаруживаются. И так богохульная это была бы речь, будто сам Бог создал человека со страстями и для греха.
  В силу чего страсти берут верх над человеком? Они селятся на готовой земле: эта земля или основание для них—первородный грех. Они развиваются и крепнут в силу повторений: привычные грехи нам кажутся легкими и простительными; только новое согрешение, хоть бы и меньшей вины, устрашает душу. Они со временем, действительно, обращаются в природу, так что искоренить в себе злую и многолетнюю страсть не меньшая трудность, чем изгнать из кого либо духа злого (страсти и называются у подвижников «демонами» (Варсан. вел и др.). Таким образом, самое льготное время от страстей, это—молодость лет. В молодых людях страсти пылки, но не упорны. Юность— молодость находится по преимуществу в состоянии «нравственной свободы».—Затем, в ином человеке можно видеть много страстей, а в ином одну лишь страсть. Многие страсти сходятся вместе там, где господствующая из них самая преступная, например, гордость: как сильный какой человек имеет у себя много знакомств, так и сильнейшая страсть притягивает к себе другие страсти, например, та же гордость порождает от себя и властолюбие и славолюбие. Что же до одной страсти в человеке, то надобно знать: какая это страсть? Если она не предосудительна, если обнаруживается редко, при известном только случае или в известное время, например, когда мы любим похвалиться собой; то вред от нее для жизни духовной незначителен. Подобные пристрастия, или вернее сказать—слабости оставались не без Божия попущения и в святых людях для поддержания в них смирения (2Кор.12,7). Но если это страсть злая и богопротивная, например, сребролюбие, то в ходе жизни христианина делается такая же остановка, как если б кто бросил в машину большой камень. Тогда приложимы слова св. Писания: «иже бо весь закон соблюдет, согрешит же во едином, бысть всем повинен» (Иак.2,10). Девять дел человек творит добрых, а десятое—худое, преступное, и—этим последним портит все. Орел, если и одним ногтем будет в сети,—не может уже лететь кверху, и весь в руках ловца: так и иному человеку быть бы уже на небе по его добрым качествам или заслугам, но он связал себе ноги на земле тяжко-преступною страстью.
  Вообще же по отношению к страстям люди, увлеченные ими, находятся в трех состояниях. Одни вполне служат им и не думают расстаться с ними; например, иной вспыльчивый человек не только оскорбляет несправедливо ближнего, но и жалеет, что еще больше не насказал ему колких слов: это значит «плен страстей», впрочем, добровольный. Другие сопротивляются страстям; например, в той же страсти гнева иной и не хочет сделать ближнему обиды, но увлекается ко гневу силою привычки: за то он скорбит, раскаивается, увлекшись своею страстью: это значит «борьба со страстями». Третьи искоренили или искореняют в себе страсти. Исполнив одно: «уклонися от зла», они перешли и к другому: «и сотвори благо» (Пс.33,15). Эти люди трудятся в противоположной прежнему своему пороку добродетели, так как каждая порочная страсть имеет и противоположную себе добродетель; например, гордый не только отложил свою гордость, но и возложил на себя какой либо подвиг смирения: это значит преодоление в себе страстей.—Общим также о всех страстях суждением, относительно вреда их, может быть следующее: — они ослепляют человека, не дают человеку и судить здраво и поступать право; в том деле, где затрагивается известная страсть человека, хотя бы в отношении к другим, а не к нему лично,—в том деле (берем более частную жизнь) он не будет вполне беспристрастным судьей: он или защищает свою страсть в постороннем лице (блудник, например, отстаивает подобного себе) или же судит о других больше по себе (тот же, например, развратник не верит тому, что те и другие живут честно, целомудренно).—Страсти более всего ссорят человека как с добрыми, которые не имеют их и которые сами себе вполне расположены к миру, так и с подобными ему лицами: мир—дружба у преданных одинаковой страсти непрочны, хотя и легко возобновляются. Словом: страсти первые враги, настоящее тираны для человека, прежде всего в отношении к нему самому, а затем весьма часто чрез него и к другим. Они мучают совесть, изнуряют тело, расслабляют здоровье. Если б не было действования их на земле, то и земля была бы подобием небесного рая.
  О, как же теперь нам с тобой, христианин. не желать освободиться от страстей? И вот какие общие советы против них могут быть предложены:
  Нужно отсекать или преодолевать в себе страсть вначале, пока она мала. Маленькое деревцо еще легко вырвать из земли; большое же труднее; а то, которое глубоко пустило свои корни, одному человеку уже и не под силу искоренить: он должен созвать на помощь себе другого и третьего. Так и относительно страстей: юную страсть легко преодолеть; а когда она будет оставлена без внимания в той надежде, что она мала, что всегда можно бросить ее, тогда уже требуется помощь ближнего, и особенно молитвенная помощь святых Божиих. Страсть в начале не уничтоженная, как магнит, влечет к себе волю человека, Человек же на одной степени добра или зла не стоит: он идет или к лучшему, или же к худшему. Таким образом, всего умнее вначале же воспротивиться страсти. (Один человек крал с общего стола хлеб и другие кушанья, чтобы поесть тайно, так как не совсем или не всегда насыщался за столом; потом он продолжал красть, когда и позволили ему приходить в столовую хоть открыто, сколько хочет; наконец, он крал кушанья вовсе не для того, чтобы есть, а в силу одной привычки, бросая испортившиеся овощи животным (Ав. Дорофей)).
  После падения какою ни есть страстью надобно тотчас раскаяться в падении, чтоб поскорей возвратиться на прежний добрый путь, чтоб снова прийти к Господу Богу. Пусть и тяжкий грех по силе страсти будет допущен: но не нужно медлить покаянием. Блудный сын замедлил было воротиться к отцу своему, и—едва не погиб. Иного пути или исхода ведь нет в настоящем случае, как покаяние. Рано или поздно, но не желающий погибнуть должен же прийти к Господу Богу с покаянием: не лучше ли же раньше и тотчас выполнить это дело? А иначе грозит «страна далече». Нечего здесь и опасаться такого навыка: падать и вставать. Нет, не все будут падения: при готовности бороться со страстью падения будут разве вначале борьбы.
  Нужно исправляться от страстей не потому, что оставаться с ними дурно, нехорошо, что они вредят на службе, здоровью, состоянию и т. д.; но собственно по любви к Господу Богу, чтоб не удалиться совсем от Бога, чтоб обращаться к Нему, например, в молитве, с большим «дерзновением» (Евр.4.16). А иначе в существе дела не будет никакого исправления: иначе это будет только смена одной страсти на другую (Мф.12,44), подобно тому как мы меняем свои одежды; исправившейся, например, от болезни пьянства часто с прежнею стремительностью предается плотской стрости. И подобная другая страсть насильно вторгается к человеку вместо прежней.
  Нужно отсекать и поводы к страстям, отказывать себе в том, что может потешать страсть или склонять к ней, как, например, к плотской — нехорошие песни. Мало того: нужно преследовать страсть не во внешних только поводах к ней или в действительных обнаружениях (грехи), но и расположениях самой души. Вот например, иной сидит у себя в комнате за делом, чувствуя себя в тихом, спокойном расположении духа. Приходит к нему посетитель: начинает разговор, возникнут спор, противоречия, и—он приходит в яростный гнев. Что же, уже ли посетитель так и принес к нему страсть гнева? Нет,—посетитель своим приходом только изобличил в нем тайную страсть.
  Так как каждый раз, когда мы говорим или читаем о вине и вредных последствиях какой либо страсти,—в это время чувствуется нами боязнь к той самой страсти и мы даже готовы дать обет Богу всегда удаляться ее: то и полезно нам чаще вести речь о страстях со стороны пагубы их, говоря только осторожно, т. е. без подробностей, о плотской страсти. Необходимо также поверять себе по временам, например, если не каждый воскресный день, то накануне нового года,—поверять: на сколько мы успели в исправлении себя от той или другой страсти?
  Не надобно страшиться—приступить к борьбе даже с самою непреодолимою страстью или же только с многолетнею. Жестоко сначала воспротивится нам страсть: но при условии постоянной борьбы она будет становиться слабее и слабее. Христос Спаситель расслабил для нас страсти, подобно тому, как сильный какой либо человек расшатал бы для нас деревья, и нам оставалось бы только прийти и вырвать эти деревья. Он подает нам благодать в таинствах,—«вся божественныя силы... яже, к животу и благочестию» (2Петр.1,3). А иначе, т. е. мы не коснемся и перстом до исправления в себе преступной страсти, которая кроме преступности и многолетня,—иначе грозят нам слова одного из пророков: «грешник ста лет, и проклят будет» (Ис.65,20). Борьба же со страстями—подвиг угодный Господу Богу. А особенно борьба с ними такого рода, когда человек старается искоренить их в самой душе, уже не допуская грехов, по роду или качеству их (и всякий, кто заражен был какою страстью, не может в последующее время прожить без этой скорби от своей страсти), и особенно борьба со страстями напускными, или единственно по нападении от дьявола:—эта борьба прямо равняется «мученичеству» (Св. Злат. В слове против живших с девственницами).
  Против всех человеческих страстей сильнейшее средство: смирение христианское. И естественно; потому что «смиренным же дается благодать»

+1

9

Заповедь 3: Не приемли имени Господа Бога твоего всуе     

Почитай Бога словом

  Первое проявление души нашей есть дар слова. Посему внутреннее богопочитание: вера (она относится, преимущественно к уму и составляет содержание первой заповеди Божией), надежда и любовь (относятся к сердцу и воле, и составляют предмет второй заповеди),—внутреннее богопочитание, естественно, должно выразиться и словом нашим, которое может быть «устным, письменным и печатным». И вот этого-то самого и требует от нас третья заповедь десятословия! Все, что относится до словесного почитания Бога и святых Его и что составляет оскорбление нашим словом Его самого и святых, а также что относится до прославления или же до хулы тем же способом божественного и священного,—все это входит в область третьей заповеди, в первом случае—как исполнение ее, а во втором—как нарушение. И так

       
Грехи против величия Божия и достоинства святых

        Богохульство

  «Отверзе уста своя в хуление к Богу, хулити имя Его... и живущия на небеси» (Апок.13,6). Предметом чьего либо богохуления могут быть: сам Господь Бог, в троице лиц почитаемый, Богочеловек Иисус Христос, Пречистая Владычица Богородица, святые ангелы и святые угодники. Но почему богохульством называются и хульные речи на Божию Матерь и святых?—Потому что «дивен Бог во святых своих» (Пс.67,36): как прославляется и почитается Он во святых, так и оскорбляется за них, когда они бывают хулимы;—потому что Он—виновник их святости; — потому что всегда с ними и они всегда в Нем.—Богохульство, о котором ведем мы речь, это не богохульные помыслы, которым против воли подвергаются иные верующие души и которые не вменяются в вину, как исключительно наглые шептания в душу со стороны дьявола. Нет,—это намеренные и умышленные клеветы и поругания на Бога или на святых Божиих, произносимые то публично, т. е. боле или мене в многолюдном собрании, то пред некоторыми только лицами (степень последнего богохуления имеют «письменные» хулы, как читаемые только немногими лицами).—Что сказать о вменяемости богохульства? Это грех чудовищный. Он выражает какую то ненависть к Богу и святым, показывает отсутствие всякой веры. Первым показателем его был дьявол. Когда дьявол говорил в раю Еве: «что яко рече Бог» (Быт.3,1), то тут слышим клевету на Самого Бога. Какая же это страшная дерзость: человеку, который есть червь, пред Богом, произносить хулы на Всевышнее Существо! какое безбожие поднимать язык на божественную чистоту действий Иисуса Христа, Который есть вечный благодетель человеков,—искупительная жертва за грехи мира! какое нечестие—поносить Божию Матерь, Царицу Небесную, всегда молящуюся за грешников, какая наглость— клеветать на святых Божиих или приводить в пример из земной жизни их и действительные падения, но только для унижения их, а никак с целью урока или предостережения себя! Они—святые Божии—уже окончили свой подвиг, прославлены самим Богом и все вообще «достойные всего миpa» (Евр.11,38); но и самый меньший из них, например, который покаялся не задолго перед смертно (как мученик Вонифатий (Четь-Мин. под 19 дек.)) и друг.), есть уже нареченный судия «мирови» (1Кор.6,2) вместе со святыми ангелами и апостолами.— Умышленный и сознательный богохульник, вместе в тем, оскорбляет и ближних. Своими богохулениями он производит всеобщее негодование, касаясь веры, которая есть святыня человека, высшее из всех благ. Слабым душам он и существенно вредит, потому что эти души после его богохулений и подумают иногда: «В самом деле, не так ли…?» Но и твердые в вере люди, но и глубоко-благоговеющие к Богу и святым, должны усиливать свои чувства, чтоб не ослабить в себе благоговения, например, к Иисусу Христу или Богоматери, которых безбожник в глазах их похулил (Тит.3,10). Он опасный член государства: какого злодеяния нельзя ожидать от того, кто не боится поносить Самого Бога и святых? – За богохульство в ветхом завете назначалось смертная казнь: например, Навуфей по ложному завинению в этом грехе был побит камнями (3Цар.21,13); в новом завете этот грех относится к признакам последних времен (1Тим.1,2.20). —Что же может исправить богохульника? Если богохульство произносится по неразумию или как только сильнейшая брань в нетрезвом виде или же по заблуждению, как в последнем смысле называл себя «хульником» апостол Павел (1Тим.1,13): то оно пройдет вместе с тем, как к человеку возвратится разумное сознание,—и не будет лишено помилования. Но сознательного, но намеренного и многократного богохульника вразумить и исправить разве кара Божия; так некогда был наказан за свою гордость и богохульство царь Антиох: еще живым стал гнить Антиох; зловоние от него исходило на целое войско и было невыносимо для всех (2Мак.9,17.28.9).

        Ропот на Бога

  «В пустыне сей падут елицы ропташа на Мя», некогда сказал Бог и исполнил о ропотливых евреях (Чисо.14,29). Одни из людей ропщут за самих себя в каком либо чрезвычайном несчастье или горе; например, говорят даже: «зачем мы родились на свете?» Другие произносят ропот за других: «зачем же это Бог отнимает (чрез смерть) мать у стольких малолетних детей»? Третьи смущаются промыслительными действиями Бога в истории целого человечества в какое либо данное время: «зачем допускались войны..., зачем бывают нужды людей»? Ропот не заключает, еще в себе ненависти к Богу: но он выражает гнев-досаду на самого Бога. Очевидно, он напрасен и безрассуден; «кто разуме ум Господень? или кто советник Ему бысть?» (Римл.11,34). Он составляет дерзость пред беспредельным величием Божиим: как же человек, всецело зависящий от Бога, может требовать себе отчета в действиях Божиих? Впрочем, ропот иногда бывает и извинителен. Так иной раз ропщет глубоко-верующий. В горести своей этот человек так же по-видимому гневается на Бога, говорит, например, к Божией Матери: «зачем оставила меня...»? Но жалобные речи его скорее происходят от избытка надежды на Бога, чем от неверия. Таково например, состояние человека, когда будет допущен тяжкий грех,—не им самим, но близким к нему лицом, и когда угнетенная мысль его невольно обращается к Богу с воплем: «зачем попущено это несчастье, зачем не помянуты на сей раз мои заслуги»? В таком состоянии находился и праведный Иов, когда боролся с великими ужасами своих страданий (Иов.гл.3). Не следует в строгом смысле принимать ропотливые слова подобных лиц. Если сравнить их горькую жалобу на горькое несчастье: то последнее выйдет тяжелее и жалоба их окажется еще умеренною (Иов.6,1). Тут человек ропотливыми словами выражает только свою чрезмерную скорбь и, как кажется ему, незаслуженную им (Иов.6.26).—Чем же, однако, можем мы удержать себя от ропота на Бога или на святых в каком либо горе?—Такою мыслью, что чем больше наше несчастье, тем менее должны мы судить о нем,—полезно или вредно оно для нас,—судить так по настоящей только жизни; нужно смотреть на это несчастье в связи с будущею нашею жизнью. Еще таким простым, но верным, средством: когда в несчастии душа наша будто окаменеет или оглохнет, когда с языка нашего так и готовы исходить слова ропота, — нужно заставить себя говорить вслух и много раз «слава Богу». Пусть машинально и одним языком будут произносимы нами эти слова: но они мало помалу оживят и смягчать нашу душу, вызовут ее на такое сознание: «благо мне, яко смирил мя ecи!» (Пс.118,68).

        Кощунство: а) словами и б) действиями

  «Ниже да именуются в вас... кощуны» (Еф.5,4). Кощунство отличается от богохуления и ропота на Бога. Последние грехи касаются самого существа Бога и личности святых: а оно относится только к тому, что есть Божьего и что принадлежит святым. В нем (если судить по большинству примеров) нет ни ненависти, ни гнева в отношении к Богу и святым: но выражается шутка, желание развеселить других и легкомыслие. Однако ж оно иной раз бывает еще виновнее пред Богом, особенно в сравнении с ропотом,—по своей невынужденности и частовременности. Оно обнаруживается словами и действиями.
  Словами; а) любят говорить священными текстами, языком славянским - церковным, не для того, чтоб придать своему разговору более достопочтенности и назидания, а в обыкновенном празднословии, единственно с целью возбудить в других смех,—и во всяком случае не к месту; так например, припоминают «глас вопиющаго в пустыни» (Мрк.1,3), желая выразить безуспешность какого либо дела (но на глас Крестителя в пустыне собиралось много народа (Лк.3,7,12.21); так нередко говорят о твердом знании какого либо предмета: «знает, как помилуй мя, Боже»; б) приводят тексты слова Божия в светских сочинениях, часто и без буквальной точности,—я опять не по смыслу их, а только ради острого слова и одной шутки, еще думают, может быть при этом выразить, что простодушное верование Библии есть доля простого народа. (Да; любимейшая это привычка некоторых светских писателей шуточно перемешивать свою речь священными текстами. Сюда же относится намеренное писание или печатание ими имен: «Христос, Богородица» с малых букв: «христос, богородица»), в) сознательно обращают в свою пользу некоторые слова священного Писания, чтоб ими оправдаться в нарушении нравственных своих обязанностей; например, отказываясь от поста говорят: «не входящее во уста сквернит» (Мф.15.11), между тем как здесь берется общая мысль о пище, без всякого отношения ее к качеству или количеству, и только пища здесь противопоставляется нечистоте сердца, от которой происходит и нечистый и дурные речи;—еще чаще оправдывают свои грехи и опущения нуждою, говоря: «по нужде и закону пременение бывает» (Евр.7,12), тогда как в настоящем случае разумеется закон вовсе не коренный и нравственный, а обрядовой —ветхозаветные жертвы, омовения и т. под.; г) совсем по своему перелагают или сочиняют тексты, т. е. слова-то Св. Духа, так как устами апостолов и пророков говорил (глаголал) сам Дух Святый; так например, страшно искажают последние слова в апостольском чтении во время брака, равно как и многое в церковных песнях и чтениях, например, «со святыми у покой»,—всегда придумывая на этот раз какую либо грубую рифму или созвучие; д) насмешливо или в грубых словах говорить о некоторых высоких священнодействиях (макале, т. е. погрузил в крещении); а также обычным глумлением для многих бывает «епитимия»; составляют вновь или только повторяют за другими насмешливые пословицы на священников и монахов, которые касаются не личности только, но и службы первых и звания вторых. Такова поговорка и о «длинных волосах». Но например, у священников длинные волоса—и сами по себе приятный вид—должны бы быть еще приятным напоминанием для мирян, что «вот среди их, и так близко, находятся люди, посвященные для особенного служения Богу и для того, чтоб через них же приносить молитвы и жертвы к Богу» (Еыр.7,27).
  Действиями кощунство (пародирование) бывает: аа) благословляют рукой для забавы по примеру священника и в виду его, например, когда кто, придя в дом для гостьбы или за делом и по доброму обычаю благословясь от него, подходит затем к другим с простертою рукою поздороваться; бб) произносят эктении на манер чтения дьяконского, искажая свой голос: вв) представляют (пародируют) целые службы, например, молебен с водосвятием, и целым сборищем, назвав тут одного псаломщиком, а других певчими, поделав и облачения священные (например, вместо ризы рогозу), подражая наружному виду священника (волоса и борода изо льна); а также равнодушно относятся к играм детей, имеющим предметом смешное представление какого либо таинства или обряда, особенно исповеди (один мальчик сидит на стуле, а другие подходят к нему и рассказывают свои грехи, при чем мальчик или девочка покрывает их большим платком); мало этого, и сами взрослые в некоторых местах допускают подобные же игры, например, венчают (венцы из соломы), хоронят искусно скрывающего все признаки жизни, и даже карикатурят великое таинство крещения; гг) в нетрезвом виде поют духовное и церковное, сменяя это пение хохотом или спором; дд) безвременно и неуместно, например, для испытания голоса или ради приятности напева, поют из литургии такие стихи, которые относятся к совершению самой бескровной жертвы («милость мира...» «Тебе поем»), и которые вне богослужения можно петь разве для изучения или спевки и разве еще одиноко, тихо и с глубоким умилением; ее) стараются рассмешить непристойными движениями и смехом человека, предстоящего на молитве, а также иногда останавливают этим чтением или пение на клиросе; жж) надевают, при случае или нарочито отыскав где, священническое платье и даже церковные ризы, и так то со смехом показывают себя пред другими;, зз) в театрах выводят на сцену для большего увеселения публики духовных лиц, даже назвав по имени против печатного текста пьесы, какое либо местное знакомое публике и известное своею строгостью или учительством лицо; ии) составляют и разыгрывают в театрах целые драмы из свящ. книг (Зора опера). И сколько же известно разных родов кощунства!
  К сожалению, этот грех в большом ходу. Для людей легкомысленных любимейшее занятие, приятнейшая шутка: представить в смешном виде обряд церковный или кого либо из лиц духовных. Иное что для шутки и забудется, а это—нет: так то человек поврежден грехом и так хитро подстрекает его враг-дьявол к осмеянию священного!—В какой же степени тяжек этот грех? О тяжести его прежде всего можно судить по лицу Ирода, который показал пример его над Иисусом Христом (направление же убийцы Крестителя известное). Ирод осыпал колкими насмешками и дерзкими шутками Иисуса Христа в глазах своих царедворцов (кощунство без соучастников не бывает); и царедворцы последовали примеру его: он придумал для Спасителя нашего и «ризу светлу» (длинную белую), чтоб представить картину более смешной (Лк.23,11)—Кощунство, хоть бы допускалось не в чувстве пренебрежения к священным лицам и предметам (да! есть кощунствующие и по крайней развращенности сердца), а так просто для улыбки других,—кощунство непременно убивает в душе подобающее к святыням благоговение. Обыкновенно, и от внешнего многое начинается в человеке, как с другой стороны—внутреннее его отражается с силою во внешнем; например, внешняя внимательность к своим действиям и терпеливость в занятиях делают его и внутренно-сосредоточенным, исправляют его от порока рассеянности. Посему как наружное почитание нами святынь располагает самую душу благоговеть и чем больше будет знаков такого почитания, в простоте намерения обнаруживаемых, тем больше душа наша начинает благоговеть: так с противной стороны, т. е. от кощунства, охладевает к священному душа. Случись вскоре услышать в церкви то пение или увидеть то самое таинство или обряд, которые кощунственно представлены были кем либо, и воображение наше тотчас переносится к прежней картине: уважения к священному и святым невольно не стает в нас или убывает. Сама по себе святыня или священное лицо и действие ничего не теряют; они остаются по прежнему священными и душеспасительными для прочих, которые приходят к ним или слышат их с доверием: но самим-то кощунникам от их кощунства великий убыток относительно чувства страха Божия. Притом—разве мало еще мирских предметов для шутки и веселости? зачем же трогать священное? Дано нам священное не для того, чтоб шутить над ним, а чтоб благоговеть. — Наконец, тяжесть греха кощунства видна из того, что случалось—тотчас же карал правосудный Бог виновных в нем. Так были примеры, что тот человек, который притворялся покойником, между тем как другие шутили над ним или просили у кого пособия, чтоб похоронить его,— тот человек и действительно оказывался умершим. В одной из духовно-повествовательных книг говорится, что дети играли кощунственно обедню, и—тотчас явился с неба огонь на вещи, которые они приготовили для бескровной жертвы, бросив их самих в страшном испуге на землю: испуг прошел только чрез сутки (Луг дух.194). Но если Бог долготерпит кощунникам, то потому, что «на покаяние их ведет» (Римл.2,4) или покаяния от них ожидает. И, о! если б они поняли это.

        Применение божественного и священного к предметам или действиям явно греховным

  «Бог поругаем не бывает» (Галл.6,7). А не поругание ли это, когда просят гостя или сам гость желает угоститься третьей рюмкой вина в честь Пресвятой Троицы? Повторением чего либо до трех раз можно чествовать Святую Троицу только в предметах чистых вслед за правосл. Церковью: например, в этом смысле Церковь делает троекратное обхождение вокруг купели, трижды произносит аллилуиа. Но многопитие вина есть грех: на что же похоже и грех то творить во славу Божию?—Так иной святым именем «ангела» величает устно или в письме («ангел мой»!) женское лицо, к которому имеет незаконную любовь... Так некоторые вплетают имя угодника Божия в разгульную песнь. О, человек! не увеличивай кощунством тяжести и без того нелегких грехов своих!

        Равнодушие - смолчание при чьем либо богохулении и выражение удовольствия к чьему либо кощунству

  В ветхом завете услышать чье-либо богохульство почиталось страшною неожиданностью: иудей в сильном негодовании за то, что оскорбляем был Сам Бог, раздирал на себе платье (4Цар. 19,1). Христианину ли быть равнодушным – молчать, когда кто хулит при нем его Спасителя Христа или Пречистую Богородицу или кого из святых угодников, например, Марию Магдалину? Ему гораздо более, чем ветхозаветному богопочитателю, преподано понятий о величии и свойствах Божиих. Он уже видит исполненным обетование Божие об искуплении человеков и, так сказать, утопает в милостях Божиих, например, приобщаясь Самого Бога в тайнах Тела и Крови Христовой. Он ли, посему, из благоговения и любви к Иисусу Христу, к милосердной матери Божией и святым угодникам, - он ли не должен содрогаться при чьем-либо богохульстве, запретить тотчас богохульнику, а в особенных случаях и предъявить надлежащему начальству об этом человеке, чтоб не дать свободы соблазну? Нет, равнодушное смолчание при богохульстве другого уже составляет прикосновенность к этому преступлению.—Затем, пусть иной лично не допускает кощунства и не умеет кощунствовать: но улыбаться с другими, когда кто язвительно осмеивает священные предметы; но с приятностью принимать у себя гостем веселого кощунника; но просить и убеждать, чтоб кощунник позабавил собрание, чтоб представил чтение или пение какого либо духовного лица, чтоб пародировал какую либо службу церковную:—все это с одной стороны, не прямое ли участие в кощунстве, а с другой не поощрение ли кощунствующих ко греху их? Говорят: «невозможно удержаться от смеха при кощунственных речах или движениях иного: до того иной натурально подражает какой либо церковной службе или обряду или же остроумно пестрит свою речь текстами». Жалкая несдержанность! Но этот то неудержимый смех и дает нам почувствовать, что мы мало серьезны для священного, что в нас еще не глубоко развито благоговение к божественному и церковному. «Нет иной раз никакой возможности остановить кощунника: потому что все в гостином собрании, все и высшие и средние, любуются на него, потому что и он сам иногда бывает из высших». Но для других-то и следовало бы отвечать на выходки кощунника словом истины и обличения: тогда и он вперед был бы осторожнее, особенно пред такими лицами, которых внутреннее расположение на сей раз ему неизвестно. Если уже нельзя, действительно, прямо восстать против кощунника, если не представляется возможности и замять его речь другим разговором; в таком случае не нужно более «на седалище губителей сидеть» (Пс.1,1), помня наставление: «спасая спасай твою душу» (Быт.19,17). Трудно переменить Иродов: и остается чаще молчать на их кощунственные речи и действия... Но отвечают: «и уйти иногда нельзя, например, из-за общего стола». В таком случае одним видом своим остается выразить грусть и недовольство в виду кощунства других. О, добрый христианин! не мирись ни за что и с чужим богохулением или кощунством!

       
О клятвах

        Принятие присяги без страха Божия

  «Господа Бога твоего да убоишися... и именем Его клянешися» (Втрз.6,13). И молиться небрежно грех: а присяга выше молитвы:—она священнодействие. И к молитве, даже домашней, требуется приготовить себя хоть двумя-тремя минутами: тем более к присяги. Присягающий должен вдуматься, что свидетелем своих слов и обещаний торжественно хочет поставить самого Бога, что Господь Бог тут и есть с ним, или «близ» его (Пс.14,8). К этому чувству (т. е. ближайшего богоприсутствия) он должен присоединить чувство правды. Готовясь принять присягу и принимая ее, он должен весь проникнуться чувством правдивости и отвращения ко всякой лжи; потому что задача присяги беспристрастная правда, искренняя верность.—Обряд присяги также внушает чувство страха Божия к ней. Пред глаза присягающего полагаются крест и евангелие: крест указывает ему на спасение всех человеков, в том числе значит и его; а вид евангелия напоминает об учении Спасителя и о надеждах христианина в настоящей и будущей жизни. Священник бывает здесь в качестве такого же свидетеля или посредника, как и во время исповеди. Присягающий поднимает руку свою кверху (Быт.14,22-23), выше головы. Этим он выражает, что клянется вот кем: «Живущим на небе»! Поднимает руку не просто, но с крестным перстосложением, в котором также выражается наглядно вся суть веры христианина (верование в Пресв. Троицу и в боговочеловечение Сына Божия). В заключение он целует слова в евангелии и крест Спасителя, показывая тем, что залогом своих уверений или обещаний отдает самое дорогое или любезное ему (целуют обыкновенно тех, кого любят, а с одушевленных лиц целование переносится и на неодушевленные предметы). После сего как же неизвинительна небрежность тех, которые и приходят к присяге, нисколько не подумав о важности ее, и принимают ее, как только лишь казенную форму суда!—Слова ее произносить как то нехотя и тихо (подобно тому, как иные не хотят гласно и искренно читать пред святым приобщением молитву исповедания: «верую, Господи...»); руки своей с крестным перстосложением не поднимают, как следует; сделав один только шаг от налоя, где присягнули, возобновляют свой спор с теми, по чьему делу должны показывать! Но виновны на этот раз пред величием присяги и руководители к ней, т.е. начальственные лица, судебные следователи, судьи и священнослужители,—виновны, если не оберегают святыню ее, как собственным примером, перешептываясь в минуты ее, стоя непрямо,—так равно со стороны других, не запрещая посетителям в те минуты шумно разговаривать. Но если иные, напротив, в самом то обряде присяги находят для себя повод относится к ней легко, потому что она очень коротка: то тут не понята причина, почему обряд присяги короче всех церковных треб. Люди в сильном чувстве говорят кратко, но живо: та же сила чувства принадлежит и клятвенному призыванию Бога. Но главное: краткость, ясность и определенность в присяги приняты для того, чтоб не оставалось в ней места недоумениям, чтоб не где было укрыться человеческому обману. Христианин! если ты будешь призван дать присягу, с душевным страхом и благоговением приступай к ней, как к великому священнодействию.

        Будто грех принимать присягу

  «Похвалится всяк, кленыйся им» (Пс.62,12). Есть люди, которые, напротив, до того увеличивают свой страх к присяге, что и почитают грехом принимать ее. Но бояться присяги в справедливом деле нечего. Клятва во все времена употреблялась. От воина до царя и от грешного человека до праведника,—все в случае нужды произносят ее. Нужда в ней бывает (почти исключительно) по делам в жизни гражданской. И нужда эта возникла вследствие грехопадения человека в раю, подобно тому, как теперь существенно-необходимо для нас покаяние. Ослабла совесть у людей, и отсюда одни говорят не совершенную правду, другие и правде не доверяют, зная много примеров, что «всяк человек ложь» (Пс.115,2). По этой-то неверности человека и сам Бог клялся некогда Аврааму, клялся не большим себя или равным, потому что ни большего, ни равного себе не имеет, но самим собою (Быт.22,16). Клятва излишня была бы разве на небе да в преисподней: в первом месте нет в ней чужды, потому что ангелы мыслят только об истине, и если у них также есть дар слова, или точнее сказать—способ взаимного сообщения мыслей, то они сообщают одну истину; а во втором месте, кроме лжи, уже ничего не существует. В применении этого примера к людям следует, что клятва между людьми была бы не нужна только там, где или развита высокая святость или же господствует до последней степени порок. (На деле частью и выходит так. Тем людям, которые более благочестивы или должны отличаться пред другими своим благочестием, как священники и монашествующие,—тем в особенных случаях удостоверена и делается доверие без присяги свидетельской, по одному их священству или монашеству; а люди неверующие, как явные безбожники, и неправоверующие, как раскольники, равно как явно-порочной жизни, напр. обвиняемые в уголовных преступлениях, живущие между собой в преступной связи, и даже только никогда не исполняющее важнейшего долга христианского приобщаться святых таин:—все эти не допускаются, до присяги). Клятва, как средство в особенных случаях доказать или сохранить верность в отношении к другим, требуется в государственной жизни даже и от тех, которые не почитают христианского Бога, как например, татары. Некрещеные по своему присягают (У черемис, например, обряд присяги состоит в том, что они съедают что-либо с острия ножа), и их присяга принимается на том основании, что они признают же Божество, хоть по неведению и заблуждению воздают божескую честь не тому, кому и чему следует (Иис.Нав.9,15) (Присяга их, например, свидетельская в судах, до того признается необходимою, что в случае отсутствия духовного лица, которое бы могло привести их к ней по своему вероисповеданию,—проводит к присяге свидетеля-иноверца сам председатель суда.—Клятва и присяга не только не составляют напрасной тревоги для имени Божия, но и есть своего рода служба Богу, особенный видь богопочитания. Угодники Боши для уверения других клялись, но после клятвы не переставали быть угодниками, как например, святой Давид (1Цар.24,23), апост. Павел, (Римл.1,9 и др.) и друг. Произнося клятву, например, в смысле присяги свидетельской, христианин этим показывает, что Господь Бог— всеведущ, не то, что люди, от которых легко скрыть тайну,—что Он всемогущ и по своему всемогуществу может изобличить, а по правосудию — наказать нарушителя клятвы, что Он самая истина и любит истину. Да; клятва вообще, и в частности присяга, чисты сами в себе.—Что же после этого затрудняться ею, затем обегать ее? Хоть бы сряду несколько раз принималась она, например, присяжным заседателем: но коли принимается по вызову от правительства, по делу вполне известному для того, кто присягает, затем—в чувстве страха Божия и с оправданием ее на деле; в таком случае не должно быть ничего не спокойного от нее для совести, напротив—можно еще порадоваться, что воздана ею слава Богу истины. Что же касается до слов Спасителя: «не клятися всяко» (вовсе) (Мф.5,34), то Спаситель здесь запретил только клятвы произвольные и суеверные, которые употреблялись в его время (Мф.23,21.22) (как употребляются и доныне) и которые нужно было ограничить. И на что еще лучше доказательства, что он не осудил вообще клятвы. Пред Синедрионом Он молчал на все вопросы; но когда первосвященник Каиафа сделал Ему вызов на клятву: «заклинаю тя Богом живым, да речеши...» (у евреев, обыкновенно, судья произносил установленную клятвенную речь, или формулу, а подсудимый усвоял ее себе словом: «аминь»); тогда Он тотчас даль ответ (Мф.26,63-64) и тем самым почтил нашу присягу. И так, православный христианин! благоговей всегда к присяге; но ответственностью ее не устрашай себя до того, чтоб уклониться от нее или смущаться, когда по требованию закона принял ее. Потери тут нет никакой: драгоценный залог, крест и евангелие, пред которыми ты произнесешь присягу,—останутся при тебе же, если подтвердишь что либо верно или пообещаешься в чем либо искренно.

        Двоедушная, или лукавая, присяга

  «Не клятся лестию» (лукаво) (Пс.23,4). Двоедушие в присяге есть нечто среднее между предосудительным бесстрашием к ней и излишним страхом. Не боятся ложно показать или пообещать, но еще боятся оскорбить присягу. Так одни во множествe лиц присягающих только двигают своими губами для вида, но не произносят языком присяги; другие, если нельзя не произносить ее вслух — будто бы не дают ее умом или толкуют ее не в том смысле, как она написана и читается; третьи стараются воспользоваться тем исключением из порядка дел, что можно дать показание свидетельское и прежде (за отсутствием священника), а потом для подтверждения его принять присягу. В виду этого они и позволяют себе показать о деле не так, как показали бы под присягою. Не эти люди обманывают самих себя. Ведь не язык—главное в присяге, но чувство души. И отвлечение ума в другую сторону или к другим предметам, когда языком произносится присяга—также напрасный труд; потому что в присяге должна быть решительная мысль, потому что отличительный характер ее— определенность. Готовность стать пред налой для присяги, чтение клятвенного обещания, подтверждение его словом «Аминь» и собственное рукоприкладство на присяжном листе, все это не воображение и не шутка, а истинное дело. Таким образом, присяга и этими людьми, несомненно, дана и принята Богом в том смысле, как требовалась и произносилась. А таким образом и за оскорбление ее они также не избегнут суда Божия.—К греху двоедушия присяги относится и то, если иной изъявляет готовность подтвердить присягою известное дело, а когда все будет готово для привода его к присяге,—отказывается от присягательства. Здесь допускается уже поползновение или покушение на лживую присягу. Христианин! не уклоняйся к неправде во святилище правды, которым для тебя бывает церковная присяга.

        Ложная присяга (лжеприсяга)

  «Аще» кто «вотще» (напрасно) «клятся не оправдится» (Сир.23,13), не останется без вины. Ложная присяга, обыкновенно, относится к прошедшему, иногда же и к настоящему времени: она бывает утвердительною, или подтвердительного. В ней есть свои степени, определяющая внутреннее участие воли человека: а) принимают ложно присягу с обдуманным заранее намерением и: б) приняв присягу без злого намерения, подтверждают или отрицают ею что либо в замешательстве, в какой либо слабости телесных сил, а также не понимая того, сколь важна присяга. Умышленный лжеприсягатель вполне безответен в своем грехе. Он подтверждает величием и святостью Бога ложь, которой отец-дьявол; он, так сказать, «утрачивает Бога», как напротив верный исполнитель присяги «соблюдает» для себя Бога; и целуя крест и евангелие,—он уже положил в своей душе дать свидетельство ложное, либо уклончивое: не Иудино ли это лобзание выходит? За такое оскорбление присяги иногда он и наказывается явно, или с ясным указанием соответственным его греху казни (Трое с клятвою подтвердили одну бесстыдную ложь, при этом изъявляя готовность понести в противном случае разные казни, первый - сгореть, второй – заболеть тяжкою проказою, а третий – ослепнуть. И что же? Над ними буквально сбылись все эти казни: тот сгорел, этот наказан болезнью с ног до головы, а третий в виду неизбежного наказания себе начал плакать и от слез лишился зрения (Евс.ист.кн.6,гл.9)). Но он тяжко оскорбляет и ближних, чем же?—Заставляя страдать невинного, которого вину подтвердил своею присягою или на которого только навлек подозрение;— освобождая от заслуженной казни виновного ко вреду и обиде других; — обессиливая судей и закон правосудия в решении дела. Дальше присяги по делу идти уже нельзя. Присяга, какова бы она ни была, все решает (Евр.6,16). (Только не стесняются ею, если б она казалась подозрительною, как в общих судах присяга свидетельская,—не стесняются лица, тоже принявшие присягу, т. е. присяжные заседатели). И что, обыкновенно, бывает следствием той присяги, которая ложно принимается? Затемнение следственного дела, медлительность суда, а в конце всего—неоткрытие виновных или утайка и своей вины, правды в чем, как по делам гражданским и в смысле «очистительной» присяги. Это и значит «издеваться над судом» (Притч.19.28). Отсюда ряд дел не доказанных, не изобличенных. Но совсем не то было бы, если б все и каждый дружно свидетельствовали на суде одну правду в силу данной присяги. Тогда честные судьи легко и скоро могли бы приложить к известному судебному делу надлежащий закон. Но и недобросовестным судьям, хоть бы они желали решить иначе, не успеть бы ни в чем; потому что—повторяем— после свидетельств, которые даны под присягою и, притом, согласны с ходом всего дела,—уже нельзя изменить чью либо вину. Тогда, естественно, уменьшилось бы и число преступлений.—В тяжком грехе ложной присяги участвуют, без сомнения, и те люди, которые доводят до нее других, т. е. когда уговаривают или подкупают согласиться на нее для прикрытия преступления, своего или чужого. Да сохранит тебя, читатель,—благодать Божия от ложной присяги!

        Клятвопреступление

  «Воздаси же Господеви клятвы твоя» (Мф.5,33). В клятвопреступления видим неисполнение того, что обещалось в будущем: клятва или присяга на сей раз и не относится к прошедшему. Так например, нарушается присяга на верноподданство, на верность службы, на должность какую или только на предмет выбора других к должностям. Но грех клятвопреступления составляет не то собственно, когда не в точности, или не по всей только силе присяги, выполняется служба или временная какая обязанность,—когда допускаются леность, рассеянность и забвение по должности или же нет лишь усердия к службе. Клятвопреступник нарушает данную присягу или клятву в самом корне ее; например, после присяги на военную службу произвольно бежит из рядов воинских;—сегодня присягал на верность службы, а с завтрашнего же дня начинает, и так далее продолжает явно злоупотреблять службою:—даже и не находит нужным поступать по присяге, считая ее за один порядок при поступлении на службу;—или дал клятву (а не просто обещание) безусловно исполнить что либо, сказал в таком роде: «разве только умру,—тогда не исполню», и—не исполняет, хоть бы мог исполнить и слышал напоминание об исполнении; вообще—ясно помнить свою клятву, и—поступает совершенно напротив (2Цвр.21,1). Такой нарушитель присяги или клятвы, которые даны по совести и по делу законному, произнесены торжественно и вместе с тем не превышают его сил,—такой нарушитель клятвенного обещания в высшей степени посрамляет имя Божие; тут слышится или предполагается о нем речь: «Богом поклялся исполнить, и—нарушает. Богу ли, ради ли имени Божия было не поверить, когда он клялся»? Давид спрашивал Господа Бога,—кто удостоится жилищ небесных, или царства небесного, и—услышал, что это человек, сверх прочих своих добродетелей, «неотметайяся» клятвы «искреннему своему» (Пс.14,4). Напротив, прор. Захария видел в особом откровении серп простертый на клятвопреступника (Зах.5,3). По церковным правилам клятвопреступник подлежит семилетней епитимии (Вас. Вел. 64 и 82). Но он преступник и против целого государства. Государство предполагает в каждом, кого допускает до присяги, веру в Бога и, следовательно, благоговение к клятвенному обещанию. Кто присягает, тот и свидетельствует о себе, что имеет веру в Бога. И государство верит этому. Так. обр. намеренно и в самом основании нарушающий клятвенное обещание вводит в заблуждение целое государство. Так. обр. грех этого человека не грех частный, а преступление общественное. Говорят: «трудно выполнить по присяге». В этом труде помощником будет сам Господь Бог, как и говорится в заключение присяги на верность службы: «как суще мне Господь Бог душевне и телесно да поможет»! «Иногда же (говорят) бывает прямая невозможность исполнить клятву». Церковь снисходит к случаям крайней необходимости,—но только снисходит, а не просто и тут смотрит на клятвопреступление (Вас. Вел. пр.64). Так, например, в древности у многих христиан вынуждали клятву против святой веры: так и ныне какой либо злой преступник требует от человека в уединенном месте поклястись, что это человек не откроет об его преступлении никому. Здесь не было совсем намерения дать клятву и клятва бывает вынужденною. Но все-таки надлежало не соглашаться на нее до готовности вынести всякое притеснение. И так православный христианин! Если ты произнес присягу или клятву,—прими все меры, чтоб исполнить ее. Если же по крайним обстоятельствам раз пли два нарушил ее явно и с сознанием, поспеши глубоко покаяться пред Господом Богом в своем тяжком грехе!

        Клятва безрассудная или же прямо злодейская

  «Клятся ей... (Ирод), дам ти, и до полцарствия моего» (Мрк.6,23) пример безрассудной клятвы. Эта клятва необдуманная, торопливая, вредная для ближнего или для самого себя данная в порыве страсти какой и физически неисполнимая; однако ж она бывает свободною, не вынужденною со стороны других. В таком случае человек грешить и тем, что предпринимает на себя невозможное, самопроизвольно распоряжаясь своими силами, и неуважением к святости клятвы.—Пример же злодейской клятвы видим в людях, которые заклялись не пить, не есть дотоле, пока не убьют Павла (Деян.23,14-15) (а святого апостола сознавал невинным и начальник их по вере язычник) (Деян.23,30). Тот же пример и ныне иногда повторяется со стороны тяжких преступников, которые заклинают друг друга совершить какое либо преступление. Какая же это дерзость против святого имени Божия! Призывает человек самого Бога быть посредником и пособником своего злодеяния.—Ты, душа христианская! если увлечешься к безрассудной и злонамеренной клятве, поспеши к духовному отцу, чтоб он разрешил тебя от этой клятвы.

        Упорное выполнение неразумной или же на злодеяние данной клятвы

  «Клятвы же ради…послав (Ирод) усекну Иоанна в темнице» (Мрк.14,9.10). Можно еще поклясться безумно или решительно, но остановиться от выполнения такой клятвы. Давид в чувстве сильного огорчения дал клятву наказать смертью одно семейство, и остался благодарен тому лицу, которое умными доводами удержало его от выполнения его клятвы (1Цар.25, 32-33). Саул заклялся смертью же казнить виновного по одному делу, а виновным без вины или намерения оказался его собственный сын, и народ другою лучшею клятвою поставил сильную преграду его опрометчивой клятве (1Цар.14,25-46). Но некоторые упорно выполняют свою неразумную и злую клятву. Ради чего же? Ради уважения к самой клятве, или во имя клятвы. Так, например, иной положил себе клятву никогда не жениться вследствие неудачного выбора себе невесты, и остается холостым, однако ж не живет целомудренно; другой «из начальников, клянущихся зло сотворить» (Василий Великий, п. 29), оправдывает над своими подчиненными свою угрозу во имя клятвы. Но выполнять клятвы «не о добре» еще грешнее, чем давать их: «лучше бы солгавшу жизнь получити, неже главу Предтечеву усекнути» говорится в песнях церковных к осуждению Ирода (Служба в день усекн. главы Предтечи), который уважая клятву, явно сознавал и богопротивное выполнение ее, потому что «опечалился». Клятва, как сказали мы, служит к славе Божией: а безрассудною и злонамеренною клятвою, если она упорно выполняется,—не хулится ли только Бог? Апост. Петр трижды и в усиленных выражениях поклялся, что не знает Иисуса Христа: и что было бы, если б ему нужно было выполнить клятву ради клятвы? грешная сама по себе клятва может ли освятиться тем, что будет выполнена? Но, по всей правде говоря, упорные в исполнении своих неразумных и злодейских клятв дорожат не клятвою собственно, как делом важным и священным, а только горделивым мнением о себе и тщеславным отзывом других, что «вот-де они до какой степени стойки». О, сохрани Бог держаться таких клятв!

        Заклятия себя разными неблагополучиями

  «Ни головою твоей клянись» (Мф.5,36). Говорят: «отсохни у меня рука…, чтобы мне свету Божия не видеть, чтоб сквозь землю провалиться, чтобы не сойти с этого места; выйди душа вон, убей меня Бог, чтобы не видеть ни отца, ни матери». Что за нужда в этих потрясающих душу заклятиях? Ими хотят тем сильнее убедить другого, или в невиновности своей, или для исполнения какой-либо просьбы. Но ими скорее можно утомить себя, чем убедить человека серьезного, скорее навести последнего на сомнение, чем успокоить его; потому что они сами по себе составляют явную ложь. Разве можно поверить, что заклинающий себя отнятием руки так и готов лишиться руки, так и опасается казни от Бога? Между тем эти заклятия унижают дозволенную законом христианским клятву, будто клятве и веры нет; они переходят за черту разрешаемой клятвы. Затем, они не только бесполезны по своей цели и ложны по намерению,—но и пусты в самом основании, несправедливы в отношении к Господу Богу. Разве от человека зависит выполнить их? Кто например, может ручаться своей головой, или точнее сказать своею жизнью? (Мф.5.36) не во власти ли Божией вся жизнь наша,—равно как и рука и нога, и даже волос, которого мы не в силах сделать белым или черным? Наконец, эти заклятия опасны. Что было бы с теми людьми, которые произносят их, если бы Бог и обратил к ним свой слух? Только ведь Господь по долготерпению своему не оправдывает их на самом деле? Итак, пусть образумятся те, которые ни почем считают вызывать на себя гнев Божий, шутят гневом Владыки живота своего! Пусть отстанут от этой привычки, пока мера долготерпения Божия не исполнилась над ними и не подверглись они на самом деле, которому либо из призываемых неблагополучий»

0

10

О божбе

        Божба без нужды, или в простых разговорах

  «Клятися именем святыми не навыкай» (Лк.12,25). Божба видимо отличается от присяги. Но и в отношении к клятве вообще она имеет некоторую разность. Она заключается не более как в двух словах («клянусь Богом; ей Богу; Бог свидетель; поверь Богу»). Она не бывает таким усиленным уверение, как клятва. Потому и произносится более часто, между тем как к клятве прибегают в редких случаях. Но в сущности дела, или в своем основании, это та же клятва, частная или по частному делу. Позволительна ли она? Позволительна и безгрешна в случаях особенной надобности, когда все способы обыкновенных уверений уже испытаны или же были бы недостаточны, потому что обстоятельства дела сложились весьма правдоподобно, а постороннего свидетельства в защиту правды нет;—позволительна, когда одному нужно успокоиться, а другому оправдаться: так например, кто либо в общежитии или в семейной жизни подозревается в бесчестном поступке, и—это обстоятельство беспокоит и его и других; позволительна, если ею предотвращается зло-вражда в целой семье или в кругу знакомых по какому-нибудь недоразумению или столкновению. Но и только. В простых же разговорах, в таких предметах, которые и спора стоят, божиться не следует, грех. Кто в своей жизни не имел надобности усиленно доказывать свою невинность в чем либо, тот мог бы и небожиться никогда. И действительно, много есть таких богобоязненных христиан, которые ни разу не произнесут божбы. Они довольствуются для уверения других словами: «ей, ей; ни, ни», т. е. «да» или «нет» (Мф.5,37),—словами, которые впрочем не заменяют клятвы, а только прямо утверждают или отрицают что либо. Чем же виновна божба в обыкновенных разговорах, если она произносится здесь не в обман? Тем, что здесь можно было бы обойтись без нее, что никто не требует ее, никто не противоречит нам, что прибегать к ней нужно только в какой либо опасности или в самых трудных случаях. А главное: отсюда может произойти привычка божиться. Привычка эта как-то легко развивается: она замечается уже и в детях, которые начинаюсь божиться по примеру старших. А развившись она нелегко искореняется: пример видим в иудеях, которые любили клястись (Иак.5,12) и которых привычка подтверждать клятвою каждое обещание отразилась и в Ироде царе; тот же пример можно видеть по истории в антиохийцах: св. Златоуст целый великий пост увещевал антиохийцев отстать от клятв. Кто же привык божиться, для того божба уже перестает быть священною, тот близок и к напрасной, ложной божбе. Но еще раньше этого—по отношению к тем, которых он уверяет своею божбою—частая божба его принимает вид сомнительный: ему меньше верят в том предположении, что для него ничего не стоит побожиться и напрасно, что видно есть какая либо неверность в нем, коли он каждую речь дополняет божбой.—И так, ты богобоязненный христианин! не привыкай божиться: плохое это дополнение речи—божба. Если же тебе иной раз и не верят, если страдает твоя честь: все-таки не спеши прибегать к божбе (Еккл.8,2). Предоставь последующему времени удостовериться в истине твоих слов тем, кто не верит тебе. Прекрасно было бы тебе дойти до того, чтоб верили одному какому либо твоему знаку, например, когда бы ты подтверждал что наклонением своей головы. Но старайся удержать и других, когда слышишь божбу без всякой нужды, в силу привычки, ими почти и непримечаемой.

        Божба во время игр

  Эта божба, очевидно, еще виновнее, чем в разговорах; и если б не было привычки божиться, то здесь она и не произносилась бы. Притом, каковы еще игры: может быть, это не только такие игры, которых нельзя назвать невинными, но и прямо предосудительные, например, картежная. Чему же тут божба может покровительствовать, какой истине или невинности, тогда как мысль о покровительстве ее должна быть присуща каждому, кто произносит ее? не дерзость ли это влачить имя Божие по играм, между тем как со страхом произносят его ангелы на небе (Ис.6,2.3)? особенно какая неосторожность и непочтительность произносить имя Божие в театральной игре («ей Богу»), хоть бы и без намеренного кощунства, в виде чужого разговора и опять таки в силу привычки! Богобоязненный человек никогда не прикоснется к священной вещи, если не имеет нужды и законного права прикасаться: как же в игрищах касаться имени Божия?—Христианин! не усугубляй своей вины в играх божбою за ними. А также не следуй тем, которые и в рассказе о грешных своих похождениях (например, к кружку молодых людей) уверяют других божбой, и так. обр. к одному греху прибавляют еще новый.

        Божба в торговле

  В этой же божбе есть своя цель, т. е. или прямо обмануть покупателя или только сбыть свой товар (грех, преимущественно, мелких и разъезжающих по селениям торговцев). Но пусть бы еще божбой торгующий заканчивал свои уверения, что ниже объявленной цены он не может продать. Но нет! Он тут же и изменяет своей божбе: снова сбавляет цену, и—снова божится, что объявил последнюю, и так дотоле, пока сойдется дело. Какое же это легкомысленное злоупотребление божбою! В денежных-то делах или по приобретении вещей всего менее можно было бы употреблять божбу; потому что здесь очень легко увлечься к напрасной божбе; потому что две преимущественно страсти доводят до ложных клятв: гнев да корысть.—Православный христианин! положи твердое намерение не прибегать к божбе в своей торговле (если ты из числа торгующих): при этом не завидуй тем, которые божбами успевают больше продать. Ради того, что ты благоговеешь к имени Божию и боишься произнести его в торговле, сколько бы ни подстрекали тебя к этому,—ты не останешься без покупателей!

        Принуждение другого к божбе и даже к частной присяге

  Говорят: «побожись; сними со стены образ и поцелуй», между тем как тот, кому это говорится и чьим словам не доверяют, видимо стесняется произнести божбу,—поцеловать икону или крест. Что же значит это требование и к чему оно может привести? Оно составляет насилие для совести ближнего и легко доводит до ложной божбы. Пусть в стеснительных обстоятельствах, в каком либо подозрении, и побожится человек: не побожится «во лжу» и с таким оттенком неискренности, что даже и тот, кто принуждал его побожиться, не успокаивается его божбою.— Частной же присяги никакие законы, ни церковные, ни гражданские, не допускают. Присяга—принадлежность суда или же государственных и общественных дел: она составляет торжественную клятву. Ей и может законно предшествовать, а всего лучше ее может предупредить и заменить, частная божба в таком житейском споре, который иначе перешел бы в тяжбу: когда божбой предупреждается тяжба, тогда она и безгрешна и служит к славе имени Божия.— Нет, добрый христианин! оставь свою настойчивость, чтоб другой пред тобой побожился, да еще крепче побожился,—с целованием вот креста или иконы или даже с заклятием себя. Оставь, удержись! Мало этого: если видишь в ком расположение уверять тебя божбой, т. е. самопроизвольно с его стороны,—постарайся отвлечь его от божбы!

        Неверие к божбе ближнего

  «Единою клялся о святем моем (т. е. святостию моею), аще Давиду солжу» (Пс.88,36), внушается доверие к клятве самого Бога. Да, не доверять без всякого основания (судят может быть по себе, по своей привычке божиться),—не доверять клятве ближнего, значит оскорблять святыню клятвы, как удостоверения самим Богом: «свято имя Его», сказано (Лк.1,49). Затем, недоверие— чувствительная боль душе того человека, который побожился правильно. В таком случае этот человек уже и начинает раскаиваться, что употребил божбу.—Христианин! не оскорбляй божбы недоверием к ней. А если ближний твой божится—как тебе известно—только в силу привычки своей и совсем ложно: в таком случае и опять предупреди его: что ты не нуждаешься в его божбах, и проси не божиться.

        Божба помимо имени Божия: а) сотворенными вещами, например, небом, и б) рыцарски: честью, шпагою

  «Не клянитеся ни небом, ни землею, ни иною коею клятвою» (Иак.5,12). В первом случае, т. е. творениями Божиими, божатся некоторые, обходя Бога, по своему суеверно. На сей раз разные божбы существовали у евреев, например, небом, землей, Иерусалимом, церковью, деньгами церковными (Мф.23,16-23). Так как евреи, с одной стороны, привыкли клястись. а с другой—все-таки боялись нарушения заповеди Божией: то и придумали для успокоения своей совести такие божбы, в которых умалчивалось имя Божие и которые будто бы не заключали в себе оскорбления имени Божиему. За то они и не считали для себя строго-обязательными таких божб, не затруднялись поступать вопреки им (Мф.23,16). Но напрасное успокоение! Божба тогда только и сильна, когда опирается на всемогущем имени Божием: если в ней не подразумеваются всеведение и правосудие Божие, то она и не имеет смысла. Небо, земля и церковь, эти творения Божии уже сами собой указывают на Творца, и следовательно, божба ими выходит полная, как самим Богом. Между тем евреи, употреблявшие их в божбу, хоть и незаметно для самих себя, воздавали им ту же честь, которая принадлежит одному Богу; потому что, без сомнения, чем клянутся, то самое и любят и почитают (Прор. Моисей тоже свидительствовался небом и землею: но в ту ж минуту он вспоминал и имя Бога (Втрз. 4, 25—26). Словом. если святые Божии в своей клятве или божбе и указывали на предметы высокие и священные, то они только призывали эти предметы быть свидетелями пред самим Богом, свидетелями своего обращения к Богу, и тем еще яснее представляли для себя величие Божие,, а не к ним собственно относили свое клятвенное обещание). И вот в этом-то и заключалась вина евреев, как виновны и все, которые божатся сотворенными вещами» (Иереем.5,7)!—Во втором случае, т. е. рыцарски и язычески, божатся некоторые от своей гордости. Например, на место достопоклоняемого имени Божия эти люди поставляют честь свою: «клянусь моею честью». И опять напрасное успокоение, особенно для других, пред которыми так клянутся! Далеко ли человек уйдет со своею честью? Но божба именем Господа, если она произносится искренно, с благоговением и не без особенной нужды,—скорее бы могла закрепить человека в данном слове, предохранить его от неверности. Тем постыднее божиться шпагою или «Зевсом», богом языческим. За такие клятвы Церковь строго осуждает виновных (6 всел.94).—Ты, христианин,—если хочешь и имеешь нужду употребить божбу: всегда призывай в ней только имя Бога, а не клянись Богом через тварей или собственными какими либо качествами!

        Свидетельство о себе Божиею Матерью или кем либо из святых

  Говорят: «вот порукой за меня будет Матерь Божия; ручаюсь святым чудотворцем Николаем». Позволительна ли эта божба, составляет ли она истинное богопочитание? Также нет. Клянущийся представляет себе и в том же хочет искренно уверить других, что он говорит правду пред лицом самого Бога, Который все знает, и что в противном случае, т. е. за ложное свидетельство, или увеpeниe, может покарать его Бог. Но это свойство, т. е. всеведение, и это право, т. е. наказывать людей за грехи, —принадлежит только одному Богу. Следовательно, свидетельствоваться, хоть бы и справедливо, в делах для другого сомнительных ни Божиею Матерью, ни святыми нельзя. Иное дело—искать молитвенного покровительства у Божией Матери и святых, чтоб открылась правда и доказалась невинность.—Так-то ты, благочестивый христианин, и утверди себя относительно всякой клятвы или божбы.

       
Об обетах

        Непамятование и несохранение обетов крещения, а также и по присоединению к православной церкви

  Обеты отличаются от клятвы и божбы; потому что в них нет уверения другого в чем либо: они исключительно касаются одного лица, которое обещается, хотя некоторые из них также произносятся пред Церковью и при свидетельстве других, как обеты в крещении, монашеские и сердобольных вдов. Скажем прежде об обетах крещения и по присоединению к Церкви. Обеты крещения состоят в «отречении от дьявола и сочетании Христу» (Галл.3,27). В том и другом случае они произносятся трижды. Значит—настойчиво, с такою твердостью, что против дьявола и дел дьявольских человек объявляет вечную вражду, а по отношении к Иисусу Христу полагаете обещание во всю жизнь служить Ему,—неизменно быть христианином. И стоит произнести эти обеты со всею решительностью и искренностью, подобно тому как утопающий на воде полагает пред Богом много обещаний, лишь бы спастись, или как человек в минуты особенной радости своей готов на многие добрые обещания. Почему же стоит?— До крещения человек находится под влиянием и властью дьявола, потому что дьявол победил—запленил первых человеков в раю. Оставаясь же волей и неволей (как в младенческом возрасте) в такой близости к дьяволу и в повинности прародительскому греху или же свободно допуская (как в совершенных летах) дьявольские—грешные дела, человек и после смерти своей разделяет одну участь с дьяволом, т. е. вечную муку. Но вот после крещения он освобождается от этого самовластия дьявола и уже по самой купели делается наследником царства небесного! (Римл.8,16-17) Тогда как до крещения дьявол и грех жили внутрь его, а благодать Христова действовала только отвне, призывая его к себе (как возрастных) разными внушениями, после крещения же выходит иной порядок: благодать поселяется в сердце человека, а дьявол и грех действуют извне (Добр.т.4,гл.9); из сердца враг выходит (отсюда слова в молитвах заклинательных при крещении: «изжени из него (крещаемого) всякого лукавого и нечистого духа, сокрытого и гнездящегося в сердце его»), подобно тому как из внутренних помещений дома выгоняется обыкновенный враг или грабитель; после этого враг-дьявол уже не самовластный властелин над человеком, а только беспокоящий его соблазнитель. Да; святое крещение такая драгоценность в жизни, такое счастье для человека, что и нет слов выразить. А отсюда и обеты его дороги. Это самые первые обеты в жизни человека,—первые и пожизненные, или до конца жизни.
  Можно услышать рассуждение: «все мы крещены младенцами; обеты отречения от дьявола и сочетания Христу произнесли за нас крестные отцы. Наше участие в обетах было бессознательное». В этом рассуждении мы не предполагаем чьего либо раскаяния (сохрани Бог!), что напрасно крестили его: ужели кто будет раскаиваться, или жалеть, что он родился на свет не слепым, а видящим? Но бессознательно же на крещенного младенца действует и благодать Божия. Все мы еще во младенчестве были христианами: жизнь христианская была в нас и тогда. Благодать Божия действовала в нас, как свойственно ей действовать, в то время без ведома нашего, совершенно одна. Хотите видеть некоторые примеры? Вот младенец, лежащий в своей колыбели, во время сна улыбается. Эту улыбку простодушная вера нянек объясняет тем, что младенца «утешает ангел-хранитель». Объяснение, близкое к истине. Ангел-хранитель дан младенцу от крещения и находится у его колыбели. Мы же назовем эту улыбку благодатным игранием духа в спящем младенце. Или вот всеми замечается, что младенец после святого приобщения спит: глубокий покой его в этот день не от благодатного ли умиротворения происходит? Еще некоторые внимательные замечают, что младенец (уже начинающей понимать) в день приобщения бывает особенно ласков,—готовь обнять каждого, как члена родной семьи; опять не благодатная ли это радость духа его? Та же сила святых таин Христовых проявляет себя и в телесной жизни младенцев: весьма часто детские болезни проходят без леченья, если младенца сносить к св. причастию. А также замечательна в подрастающих детях охота к молитве, к церкви и к церковности: не дух ли благодати, полученной ими в крещении, располагает их так к молитве и к любознательности относительно всего церковного? Да; благодать Божия действует и в младенческой, а затем, в детской душе, действует на том основании или в такой надежде, что не сознающий себя младенец, когда придет в сознание, сам свободно и охотно пойдет путем спасенной жизни, что будет и благодарить и радоваться за дар ему святого крещения. Опытов действования благодати на младенца будет заметно больше, если родители по мере возраста его примерами своей истинной набожности будут охранять в нем благодать святого крещения, если будут пробуждать в нем первейшее сознание такого рода, что он не человек только, но и христианин.
  Затем, приходя в возраст (с 10—15 лет) и найдя в себе следы влияний на душу благодати, человек должен сознательно усвоить себе обеты святого крещения, должен самостоятельно решиться жить, как христианин. Если так он сознает себя, если свободно сочетается со Христом, если имя православного христианина будет слышаться в его душе: то жизнь истинно-христианская сделается в нем собственностью, личным достоянием, заслугою (т. е. в смысле свободного хранения благодати).
  И так можем ли мы считать обеты святого крещения чем то не относящимся до нас или только давно прошедшим? можем ли когда либо забыть купель, в которой нас крестили? не памятен ли должен быть для нас тот день в году (если знаем его), когда совершенно над нами святое крещение? (некоторые святые Божии, когда писали предсмертные завещания, то прежде всего в своих завещаниях благодарили Бога за то, что Бог удостоил их православного крещения). Не полезно ли нам одно припоминание обетов по крещению? Как однажды человек родится на свет: так и креститься может только один раз. Обеты крещения повторяем и первые у нас и пожизненные. Они не слагаются с нас никогда. Если же мы нарушаем их (а действительно это так): то можем только каждый раз начинать возобновлять их на деле в другом таинстве,— в святом покаянии.
  Но кто принимает крещение уже возрастным или, крещенный правильно в прежнем вероисповедания, присоединяется к православной Церкви таинством миропомазания, а иногда одним чином присоединены: эти люди уже собственными устами (а не чрез восприемников) произносят обеты. И произносят они свои обеты не только торжественнее, чем выполняется этот обряд в крещении младенцев,—мало того: они подтверждают свои обеты целованием слов в евангелии и креста (чинопослед. присоед. из иноверн. к правос. Церкви)), наконец—вслучае решительного нарушения своих обетов, или измены православной вере, говорят на себя: «да постигнет мя гнев Божий и клятва и вечное осуждение...»! («Чин, како приимати…, яже никако же быша правоверии») Значит обеты этих людей уже подходят к смыслу клятвы, или как бы присяги на верность служению Царю небесному. И такие-то ли обеты можно забыть и не стараться сохранять?
  О, Господи разумов! Научи меня всегда благодарить Твое милосердие ко мне, что я удостоен крещения еще младенцем, что я христианин от колыбели моей! Помоги мне помнить и хранить обеты святого крещения до самой седины моей, до самого гроба!

        Нарушение обетов монашества

  В монашестве как бы повторяются обеты крещения: в нем особенное, высшее проявление христианства. Посему обеты его также остаются на всю жизнь. В виду трудности и святости этих обетов полагается предварительный «искус», или испытание для желающих обязаться ими: признается за лучшее этим лицам носить еще мирские, а не монашеские одежды (Номок.при больш.требн.), чтоб затем не могли они изменить монашескому званию. Измена же монашеству до сложения с себя его обетов и до возвращения в мир у святых отцов почитается «оставлением Христа, обманом Бога» (Вас. вел., св.Златоуст м др.) Но и кто, оставаясь в стенах монастыря, всецело и постоянно нарушает то один из обетов монастырских, то все три, т. е. относительно целомудрия, бескорыстия и смиренного послушания,—этих людей ожидает тяжкое наказание от Бога. Тут на виновную главу падает троякий суд: суд за грехи, которые он допускает, суд за нарушение им монашеских обетов и суд соблазна для мирян. О, да смягчится этот суд Божий покаянием или ради покаяния тех, которые уже повинны ему! Монастырь и есть место, убежище для покаяния.

        Неисполнение какого либо обета Богу или святым

  «Аще обещаеши обет Господеви Богу твоему, да не умедлиши воздать его» (Втрз.23,21). Кроме обетов крещения и монашества, которые даются на всю жизнь и с особенными священнодействиями,—возможны еще обеты частные, временные и кратковременные. Предметом их бывает какое либо доброе дело или дар, то или иное во славу самого Бога или же в честь Божией Матери и святых, в которых «дивен Бог» (Пс.75,12). Одно еще намерение или расположение сердца исполнить что либо доброе или принести какой дар Богу не составляет обета. Обет есть обдуманное и свободное обещание богоугодного дела,—решительное обязательство себя к чему либо, хотя иной раз и под условием, например, если счастливо окончится известное предприятие. Может быть здесь вопрос: «делать всякое доброе дело не обязан ли христианин и по обетам крещения, если имеет для того и случай и силы»? Так. Но обет относится к одной какой либо добродетели, бывает выражением особенного усердия, составляет особую жертву. Хотя ни в Писании, ни в церковных законах обеты не указываются в виде заповеди, и таким образом нет греха не давать их: но они, без сомнения, богоугодны и имеют благодетельное значение для христианина. Закхей пред лицем самого Господа Иисуса Христа произнес обет: «раздать половину своего имения нищим» и—Господь одобрил его обещание (Лк.19,8-9). Причины, или поводы, по которым даются обеты, также доказывают их богоугодность. Так одни что либо обещают Богу в случае успеха своего дальнего путешествия или затруднительного какого дела, подобно Иакову, который давал обет посвятить десятину из своего имения, если в Месопотамии встретит довольство и оттуда возвратится здоровым (Быт.28,20-22); не богоугодное ли это дело полагаться на помощь Божию, и особенно в затруднительных обстоятельствах? Другие в тяжкой болезни или в ином несчастном случае спешат возложить на себя обет или несколько обетов: к кому же и прибегать в бедах, если не к Господу Богу, и святым? Третьи обетом хотят умилостивить Бога за свои грехи или возблагодарить Его за благодеяние: стараться—загладить пред Богом свои вины и воздать Ему благодарение,—все это какие святая дела! Да, есть люди, которые и по одному глубокому благочестию, без всяких внешних побуждений, обязывают себя обетом к богоугодным делам, например, не есть мясной пищи или есть постное по понедельникам. Так обр. обеты сближают душу с Богом, наделяют ее прекрасными заботами, как придумать, так и исполнить обещанное, приносят ей взамен того милости Божии, приучают ее к верности и постоянству в добродетели. И если есть одна твердая решимость воли принести дар Господу Богу, например, пожертвовать что либо в церкви, или же послужить каким трудом для Бога: то лучше же сделать это не просто, а с обетом. Но когда известный обет вполне определился в душе или, вместе с тем, устно при чьем либо свидетельстве произнесен, когда он по своему предмету не противоречит никаким правилам веры: тогда уже становится обязанностью христианина и должен быть выполнен без замедления: «благо тебе, еже не обещаватися, неже обещавшу тебе не отдати» (Еккл.5,3-4). К сожалению, у многих достает решимости только на то, чтоб положить обещание, а не на то, чтоб исполнить обещанное. Беда прошла, обстоятельства поправились, и обет остался забытым. Как это оскорбительно для чести и святости имени Божия! не значит ли это задерживать у себя Божие достояние или оставлять за собой то, что уже отделено для Господа Бога,— как бы пользоваться для домашнего употребления алтарною вещью? Да; все обещанное, т. е. личный труд или вещь какая,— уже перестают быть нашею собственностью: они принадлежат Богу. А исполнить обет лучше без замедления, потому что тогда еще свежи впечатления на душу от того случая, по которому и дан он.—Христианин! не бойся обрекать себя к посильным обетам: но и старайся выполнить данный обет и радуйся, когда выполнишь его.

        Неправильные обеты

  Иефеай в случае победы над врагами обещал безусловно принести в жертву Богу то, что первым встретит возвратившись домой. И естественно,—его встретила с радостным приветствием прежде всех дочь: тогда он глубоко опечалился (Суд.11,30-40). Обет требуется предварительно обсудить, соразмерить с силами (Лк.14,28). Но если он произносится в сильном чувстве, под самым живым впечатлением какого либо несчастья или особенного благодеяния Божия,—и в таком случае должны быть определены его предмет, место и приблизительное время. Между тем одни возлагают на себя обеты и физически и нравственно невозможные для них, например, обещаются быть в Киеве для поклонения святым мощам, между тем как Киев в страшной дали от них, а дома дети остались бы без надзора.
  Другие произносят безусловно такой обет, которого исполнить не могут не спросившись прежде согласия старших или высших себя, например, мужа или начальника или хозяина дома, и исполнение которого сопровождалось бы нарушением законных прав этих лиц: (один, путешествуя на Афон, тайно постригся в монахи без согласия своей, жены, которая оставалась дома, а главное—после этого снова возвратился домой, чтоб распорядиться своим имением). Обещаются за свое дитя, сына или дочь,— но не за малолетний возраст его, который находится еще во власти их, а за будущность его в совершеннолетии: только великие святые (как мать Самуила), которые с рождением своего дитяти и сообщали ему тот же дух благочестия, а воспитанием вполне развивали в нем этот дух,—только такие избранные лица могли обрекать Богу свое дитя прежде рождения (1Цар.1.11).—Иные же своим обетом одно исполняют, а другое нарушают в отношении к тому же Господу Богу или святым; так фарисей указывал на свое двукратное в неделе пощение, которое выполнял по усердию, но в то же время осуждал, унижал пред собой мытаря (Лк.18.11). Подобно этому некоторые строят и содержат торговые бани не без постыдной цели в отношении к иным посетителям, и—обетом какой либо жертвы Богу хотят освятить эту торговлю свою. Есть люди, которые в силу данного обета просят священников отправлять в церкви от одного имени их какую либо особую молитву за самой литургией, например, петь «Высшую небес...» Но к чину литургии, который утвержден вселенскою Церковью, нельзя делать никаких частных прибавлений, кроме тех, которые вытекают из самого смысла литургии (например, моление о болящем или путешествующем) и указаны в правилах церковных. Просят также читать за всенощными по воскресеньям какой либо акафист. Но в этом случае не избегнуть многих неудобств: для сокращения службы опускается из всенощной или заутрени положенное по уставу; прочие посетители службы тяготятся молитвой, которая выполняется по обету и просьбе одного лица, и даже уходят из церкви, не выполнив своей особенной личной молитвы, например, молебна в день именин. К сожалению, многие дают обеты только такие, которые требуют от них внешнего труда, или внешней жертвы, например, сходить для встречи иконы особенно-почитаемой, исправить молебен—всенощную в доме, поставить большую свечу в церкви и т. п. Но лучше было бы им избирать обеты, помогающие исправлению и обновлению жизни их; потому что и несчастие-то, по случаю которых более даются обеты, Господь Бог посылает на нас с тою целью, чтоб мы исправлялись от пороков. Так обр. вместо обязательства к дальним путешествиям, которые год от года отлагаются и, наконец совсем забываются,— лучше было бы им положить и постараться исполнить обет Богу около себя, например, отстать от какой либо недоброй привычки (от божбы, от картежной игры и т. под.), или же исполнить богоугодное дело дома, например, отговеть и приобщиться св. таин во все четыре поста года.—Ты, читатель наш, не будь тороплив в выборе себе богоугодного обета, особенно такого, который должен продолжиться долгое время!

        Самовольное заменение или отменение данного обета

  Иногда исполнить обет оказывается неудобным, например, если он дан опрометчиво или в несовершеннолетнем возрасте: в таком случае можно заменить его другим даром Богу. Иногда же и нет никакой возможности исполнить его, потому что неожиданно переменились обстоятельства (пожар истребил то, что было обещано Богу); потому что и самый предмет обета сделался запрещенным (например, вход во внутренность тюрьмы для подаяния милостыни):—в этих случаях следует совсем отменить обет, или прекратить его. Но замена или отмена обета должна произойти не просто, а с ведома и разрешения духовного отца. Почему же так?-—Потому что обет есть строгое обязательство совести к какому либо богоугодному делу. А судья и свидетель совести есть духовник. Если же христианин легко будет дозволять себе то перемену обетов, то совершенную отмену их: то и требования совести для него не будут священными.—Ты, сын Церкви—не решайся отменять свои обеты без духовного отца! Да притом и проси на сей раз разрешения только в очевидной нужде, а не без нужды.

        Не от сердца частое призывание имени Божия или святых

  «Уготовися призывати Бога твоего» (Амос.4,12). Кроме прямых богохулений, кроме напрасной клятвы или божбы и нарушении обетов,—имя Божие, если и не хулится, то многими и во многих случаях недостойно почитается, или всуе произносится. Такова, например, привычка часто поминать в разговорах имя Божие или святых без мысли. Христианину православному чье же более имя поминать, как не Божие? По опыту святых людей известно, что частое произношение имени Божия ослабляет и искореняет в нас страсти. Как это бывает, мы не сознаем подобно тому, как больной не сознает же той постепенности, с какою действует на его болезнь лекарство; тут припоминается пример: «видехом некоего именем твоим изгоняща бесы» (Мрк.9,38). Но имя Божие или святых даже среди обыкновенного разговора надобно произносить не так просто и равнодушно, как бы простое слово, а с мыслью, с искренностью «сердца и благоговением: тогда произношение его будет и позволительным и спасительным. Между тем одни произносят его только по одной привычке («Господи помилуй; да спасет тебя Божия Матерь»); другие—в ложной чувствительности, или в таких чувствах, которые и неискренни и обращены к предметам недостойным («ах, Боже мой»!); третьи—всего чаще—в гневе («что это, Господи! Христос с тобой, образумься! с глупым Бог не волен» и тому под.). Что подобное богопризывание неискренне и недостойно, может каждый поверить себя так: когда он произнесет в разговоре имя Господа или Богородицы или святого,—чувствует ли в сердце своем хоть малейшее движение к Богу? Без сомнения, этого движения не окажется.—Ты, православный христианин! люби произносить имя Божие; пусть оно, так сказать, не сходит с языка твоего; пусть и с каждым вздохом произносятся тобой слова: «Боже мой; помилуй Господи». Но только говори все это приготовлению, с сознанием.

        Частое упоминание в разговоре врага Божия

  «Не давайте месту дьяволу» (Еф.4,27). Между тем многими и многими место ему дается в каждом разговоре, так что и речь их будто не полна, если дьявол (черт) тут не будет ими помянут. Это новая крайность, противоположная частому, но не поистине, призыванию имени Божия. Это просто болезнь нынешнего времени. О, горе великое! Имя дьявола слышится в разговорах и на улице и в гостиных, как между невежественными людьми так и в среде образованных, иногда же и почтенных по своему званию или должности. Ни радость, ни печаль, ни работа, ни отдых после работы, ни шутка, ни серьезный разговор, не обходятся без призывания дьявола («черта»). Забыто ли что сделать, долго ли не отыскивается нужная бумага или вещь, оступилась ли нога, чувствуется ли холод или зной, томит ли голод или жажда, болит ли голова? И уже готово на языке слово «дьявол» и даже «сто чертей»! Затрудняет ли какая мысль, не легко ли понять какой счет или предмет?—Тотчас делается указание на врага: «лукавый знает, что такое..; сам черт не разберет»; и прочие безумные слова. Досадил ли чем ближний?—Посылают его ко врагу или же называют его именем врага (уже тяжело только—лишь повторять для примера чужую речь!). Упрямится ли животное, например, конь, не ладится ли что в уходе за животным? И сыплется на него брань именем дьявола. Та же брань, то же призывание имени врага допускается и в письме и в печати, будто для большего какого украшения речи. Что сказать об этой привычке? нужно ли обращать на нее внимание? стоит ли она преследования со стороны Церкви? —Имя дьявола редко упоминается в слове Божием: в евангелии, например, оно встречается только 20 раз. Святые Божии также редко произносили это слово, и обыкновенно называли дьявола «врагом». (Непристойное «черт», происходящее от «неприятной черты что ли или от безобразного очертания», придумано в мирской речи). Каждый христианин еще в крещении отрекался от «дьявола... и всех аггелов его». Здесь нельзя не поставить новых вопросов: знамением чего же служит эта развившаяся ныне привычка поминать дьявола? что это за гость, без которого будто и обойтись нельзя? что за редкость его имя, так что около его имени постоянно вертится язык? удаление ли от дьявола, согласно обетам крещения, доказывает эта привычка христиан или же, напротив, гибельное приближение к нему по духу и делам его? По-видимому, имя его произносится всегда с чувством отвреслиния, потому что более всего сходит с языка в минуты гнева—досады. Однако же кого или что ненавидят, о том или то самое и тяготится вспомнить: но кого или что любят, тех или то самое часто имеют на языке. Поэтому уже не трудно судить, какой это грустный признак в нынешней модной привычки поминать дьявола по-видимому и с чувством вражды к нему. Где Бог и имя Божие, там можно ожидать всего доброго: так, напротив, где дьявол и имя дьявола, там нельзя не опасаться злого. Но обратим внимание на самые частности в брани дьяволом. Разумно ли и не богопротивно ли относить к дьяволу свойства всезнания и всеуправления («знает, разберет...»)? Доброжелательно ли отсылать к нему ближнего («поди к..»)? как страшно представить, что вот человек, выгнанный кем-либо, и приходит к дьяволу и ищет у дьявола приюта себе! как тяжело вспомнить о власти дьявольской над христианином, от которой уже он освободился в крещении, и которая заметною остается всегда в среде некрещенных, особенно же язычников! Обдуманно ли и безвредно ли предавать скотину дьяволу? Уже известен нам пример в евангелии, как бесы, на волю которых было отдано стадо свиней, тотчас потопили в озере всех свиней (Мк.5,13-14). - Нет; и позор это для имени Божия, и опасность самому человеку, равно как и для ближних его, которых он осыпает черною бранью,—то просто лишь поминать имя дьявола, то и сердиться этим именем. Прислушайтесь речи тех, которые любят поминать врага!—Имени Божия они почти совсем не произносят: будто имя врага для них все заменяет. Но пусть даже многие, имеющие привычку поминать дьявола, и не верят его бытию, следовательно, как бы безвредно для своего духа произносят его имя. Враг этим и не оскорбляется, равно как бранью чрез его имя. Почему не оскорбляется?—потому что в таком случай он ближе поставляет к людям свой неприятельский лагерь. О, какая это горькая печаль слышать, что ныне люди то и дело призывают дьявола!—Ты, православный христианин,—возненавидь эту привычку! С корнем исторгни ее из твоих речей, если по примеру других обращался к ней. Не лучше ли для тебя помнить и поминать имя Христа? Христос есть истина, а дьявол—ложь; Христос—свет, а дьявол - тьма; Христос—твой благодетель, а дьявол - враг. Как умны и блаженны те христиане, которые и никогда не побожатся, и никогда не произнесут имени врага под словом «черт»!

        Название животного именем человеческим, которое начально происходит от имени святого

  «Пронесут имя ваше, яко зло» (как бесчестное) (Лк.6,22). Эта укоризна не относится ли также и к тем, которые необдуманно дают имена человеческие: «Василий, Михаил» и проч., только в уменьшенном виде,—дают домашним животным: собаке, кошке или же зверю, например, медведям? И для ближнего оскорбительно называть животное тем же именем, которое он носит и каким иногда в гневе и его называют. Но его имя ведь есть христианское имя: оно перешло к нему от какого-нибудь угодника Божия. Наконец, оно напоминает о самом Христе,—о союзе человека чрез соименного святого с самим Христом, в котором сокрыта святость всех святых. Какая же после этого неосторожность: усвоять имя человеческое и христианское животному! (Имена человеческие и святых даются и усвоются только селениям, где живут люди, или временным помещениям людей, как например, пароходы). И что же за нужда называть животное по человечески? разве нельзя дать ему иное название, по свойствам его бессловесной природы, например, белый, черный и т. под.?—Христианин! Помни, что и ненамеренное оскорбление имени Божия в имени святых Его все же считается оскорблением.

        Выбор имен новорожденным по одному лишь приятному звуку или же ради частого употребления другими этих имен

  Правило церковное назначаете младенцу имя того святого, которого память случится в восьмой день после его рождения, как в тот же день (кроме нужды) и следует нарекать младенца. Затем, если может быть отступление от этого правила (как и от самого дня, когда дать имя): то нужно избирать новорожденным имена по особенным каким либо преднамерениям или побуждениям. Например, можно наречь младенца по святому, которого самое имя, по буквальному своему значению, научает какой либо добродетели, как некогда Сиф с этим именно намерением дал своему сыну имя: Енос (Быт.4,26). Можно и хорошо дать новорожденному или новорожденной имя такого святого или святой, к которым родители имеют особенную веру и любовь, которые уже не раз благодетельствовали их дому и семейству и которых молитвы и благословения, по великим заслугам их перед Богом, вообще известны особенною действенностью. А давать детям при крещении имена только для суетного услаждения этими именами своего слуха, только потому, что эти имена вычитаны из романов, а также и по одной лишь общеупотребительности их или же просто—как случится: все это показывает неуважительность к именам святых Божиих. (Имя Мелетий— неблагозвучно: но некогда антиохийцы с ревностью вносили это имя своего святого епископа в семейства свои (Св. Злат. В похв. сл. Мелетию).— Читатель этих советов! Не оскорбляй святых Божиих обегательством имени кого либо из них для новорожденного или возрастного при крещении, а также и сожалением, что тебе самому дано имя от купели не столь благозвучное или общеупотребительное!

+1

11

Грехи относительно ревности к славе Божией

        Рассказ о ложных боговидениях

  Могут быть (и бывают) и ныне боговидения,—не только в монастырях и пустынях, но и живущим в мире: благодать Божия никогда не оскудеет в православной Церкви. Без сомнения, первое условие боговидений, чтоб были лица достойные их по своей вере и благочестивой жизни. Мирским лицам они могут быть для общей пользы, или в целях Божиего домостроительства о спасении людей. А по нужде одного лица или, так сказать, частные видения бывают исключительно тем, которые находятся в исключительном же положении; таковы, например, пустынники или же опять мирские лица, но среди мира поставленные так, что ни от людей ни от места, где живут, нет им помощи, между тем как над головой их опасность великая и продолжительная, например, голод, смертная болезнь. Подобных-то людей удостаивает Бог своих небесных видений для утешения и подкрепления их равно как и в воздаяние ревности тех, которые (это именно отшельники, по благословенно старших отделившиеся даже и от монастыря), не ожидают себе помощи от видимого. Подвизающимся же для спасения души в монастырском общежитии или среди мира, пусть эти будут и достойнее, или еще выше по духовным подвигам,—Господь не посылает видений; потому что они могут найти подкрепление в людях или от окружающей природы. (Один жил в безлюдной пустыне и удостаивался божественных видений; но когда сблизился с миром, приняв сан архиерейский, то видения прекратились. Это смутило его. Тогда Господь Бог открыл ему, что благодать не отступила от него, но что в форме небесных видений она нужна и подается отшельникам (Ис. сир.). Преимущественно боговидений удостаиваются между благочестивыми христианами простые и незлобивые по душе. Но так как они—дело высокое и чудесное, то нужно относиться к ним с величайшим вниманием. Никакому духовному видений, если оно приходит вдруг, не следует с первого раза вверяться и поспешно, или без разбора, разглашать о нем другим. Сама Божия Матерь «помышляше, каково будет целование» (приветствие) к ней Архангела (Лк.1,28). Погрешности не будет, если кто, опасаясь прельститься и считая себя недостойным божественного видения, до времени не примет этого видения за истинное; но опасность представляется большая, когда кто поверит ложному видению и возмечтает о своей святости. Прежде всего и нужно признать себя на сей раз недостойным, а затем перекреститься и закрыть глаза: тогда окажется несомненно,—от Бога ли это видение или от врага. Вместе с тем, нужно передать виденное на рассуждение тех людей, которые призваны Богом рассуждать о духах, т. е. какого либо духовного лица или же только людей благочестивых, известных духовною опытностью.—Благочестивый христианин! В виду сказанного о боговидениях берегись самопрельщения, равно как с осторожностью относись и к тем лицам (есть такие, хоть и единицы), которые при первой же встрече с человеком видимо - духовного же настроения рассказывают о своих боговидениях!

        Разславление ложно икон чудотворными

  «Аз навожду злая на дом Иеровоамов» (3Цар.14.10). Это за то, что царь Иеровоам, из своих личных видов желая отвлечь израильский народ от храма в Иерусалиме истинному Богу, сделал двух золотых юниц и назвал их богами. Так же вот и тот, кто выдает простую икону за чудодейственную (с полным сознанием или только увлекаясь суеверием), принимает на себя весьма тяжкую вину. Прежде всего этот человек бесславит славу Божию. Затем—оскорбляет религиозные чувства других напрасною тревогою в них этих чувств. Как стыдно будет самому себя, когда разуверишься, что икона, пред которой ты просил отслужить молебен и от которой получил для хранения у себя масло,—окажется простою! А сколько возникает говора—недоумений во всем народе, когда узнают, что та икона, которая будто бы в частном доме источала из себя капли елея,— после принесения в церковь и тщательного наблюдения там за ней ничем не проявляет себя! (Известно, каким горьким несчастьем окончился случай в нашей Москве, когда некоторые обманщики во время моровой язвы провозгласили икону Божией Матери чудотворною).—Ты послушный сын Церкви,—следуй на этот раз удостоверению и примеру самой Церкви, а не уверению только тех, в дом которых была бы или еще остается икона, разславляемая чудотворною!

        Отказ в каком либо содействии и пособии по делу обращения иноверца или раскольника

  «Лена внемшася (льна курящегося) не угасит», сказано (Мф.12.20). А кто не хочет помочь желающему присоединиться к православию, например, чтоб ускорить для него этим делом или оказать ему возможное снисхождение в чем либо,— не хочет, когда имел бы даже на это поручение или влияние своею властью: тот и «угашает лен курящийся». Это значит, что он охлаждает духовную ревность как в иноверцев, пожелавшем присоединиться, так и в тех, которые просят за этого иноверца.—Православный христианин! Не опускай и одного случая, когда можешь чем либо содействовать присоединению другого православию. Это покроет часть твоих собственных прегрешений пред Господом Богом (Иак.5,20). А как же не пользоваться случаем к скорому прощению грехов, которыми обременен каждый из нас?

        Непринятие возможного участия в православном миссионерском обществе или в христианском каком братстве

  «В церкви сущей во Антиохии... постившеся и помолившеся... отпустиша» (Деян.13,1.3), сказано об отделении апостолов Варнавы и Павла для проповеди язычникам. Если же во всей церкви антиохийской были по этому случаю пост и моление: то значит и ныне долг православного христианина участвовать в миссионерском обществе или в местном христианском братстве для обращения некрещенных. Такое участие и возможно для многих и многих, если не для каждого. Чем же? «Личным трудом для миссионерного дела; только услугами тем, которые непосредственно трудятся; убеждением наедине к делу лиц способных и потом заявлением о них; денежным пожертвованием на миссии, тогда приглашают, или еще отдельно от этого— содействием к увеличению денежных средств в миссионерском обществе, когда о том и просят; сочувствием успехам дела; чтением того, что почитается по этому делу; посещением общего миссионерного собрания, и здесь неуклончивым подаянием голоса против каких либо неправильных действий или только к развитию дела». и т. д. Быть же совсем безучастным на сей раз значит не сочувствовать той Божией радости, которая бывает на Heбе «о едином грешнице кающемся» (Лк.15,7). Затем, это показывает, что православный христианин мало ценит в отношении и к самому себе сокровища православной веры: иначе он желал бы подичиться тем же сокровищем с другими.—О, искренний христианин! Возревнуй от всей души о миссионерском обществе, которое у нас в России, в лице «совета», сосредоточивается в Москве и которого отделы открыты во многих епархиях, а также или в том же роде—православным братством (например: Казанскому)! Здесь уже дело касается не одного лица, а многих и даже целых племен инородческих, притом—не иноверца, в котором уже были начатки веры христианской, а совершенно чуждых для вечного спасения. Какая же кроме этого может быть выше и приятнее Богу ревность в отношении ближнего? И как же горько видеть, что на сей раз очень мало ревнующих, что для многих все равно—крестятся ли или же остаются некрещенными целые тысячи магометан и язычников!

        Прямое противодействие окрещению или присоединению кого, и вообще православной миссии

  Противодействие выражается: а) укрывательством язычников или раскольников от увещаний, для которых путешествуют миссионеры; б) таким внушением магометанину, еврею или язычнику: «зачем креститься? будь хорошими человеком по своей вере; в) отговором других православных от участия в деле окрещения или присоединении кого либо; г) и собственным бездействием для обращения неправославных и в то же время непредоставлением свободы действовать другим, которые способны и готовы на это, между тем как «судьба местной миссии», так сказать, «находится в руках» этих-то бездействующих и препятствующих лиц; и д) послаблением, даже прямым покровительством тем людям, которые стараются разрушить дело миссионерское. В таких случаях православный христианин прямо идет против своей веры и потворствует неправоверию. Но горе, «горе вам..., яко затворяете царствие небесное пред человеки!» (Мф.23,13)—Православный христианин! Помни, что такое противодействие миссии, бывающее от зависти, по злобе или ради денег, собирает на голову виновных «углие огненное» гнева Божия!

        Напрасный отказ быть восприемником кого либо от купели

  Это значит также быть равнодушным к славе Божией; потому что каждым новым крещением увеличивается число членов царства небесного. Затем, отказ человеку бедному или беспомощному (т. е. отцу крещаемого младенца или самому крещаемому, если крестится возрастной),—отказ в столь уважительной нужде составляет истинное огорчение ближнему.—Сын православной Церкви! Напрасно, или без причины, ты не уклоняйся от звания восприемника («кума»), особенно при крещении иноверца!

       
О прославлении имени Божия в службах церковных

        Возмущение духа в себе или в других пред тем временем, как идти в церковь

  «Прежде даже не помолишися, уготови себе» (Сир.18,23). Молитва есть мать добродетелей (Леств.сл.28). А церковная молитва продолжительнее и по существу своему важнее домашней; поэтому требует от христианина большего приготовления собранностью и успокоением духа. К тому же и враг—дьявол поставляет случаи к расстройству духа (преимущественно в благочестивых семействах) пред тем временем, как семьяне должны идти ко всенощной или к обедне,— особенно к той обедне, за которой готовятся приобщиться св. таин. И так надобно стараться—устранить все поводы к тому, чтоб не возмутить духа перед службою, как в себе самом, так и в других. Забота эта относится особенно к главе семьи.—Если ты, читатель этих наставлений,— уже сам испытал, как вредит расстройство духа пред уходом в церковь: то и избегай в это время неприятных разговоров и встреч. Святые угодники пред церковною службою начинали еще боле молчать; так например, препод. Пимен, когда собирался в церковь, то садился и около часа хранил молчание (Достопам. Сказ о подвиж.). А из церкви и после службы иные из них просто бежали, чтоб не расстроиться в какой либо беседе или встрече своим духом (там же).

        Гордое в церковь Божию вхождение и такое же из нее исхождение

  «Внидоста в церковь помолитися: един фарисей, а другой мытарь. Фарисей став» (в том же духе гордости, как и вошел в церковь), став отдельно от других и ближе к самому святилищу, чтоб не быть в кругу простых людей, «сице (так-то и) молящеся... Мытарь же издалеча стоя» вдали от святилища храма, «бияше в перси своя» (Лк.18,10,11.13). Одна из целей бытности христианина в церкви та, чтоб «помолиться Господу Богу о прощении своих грехов и удостоиться милости Божией в чем либо». А горделивость, очевидно, не свойственна просителю или тому человеку, который нуждается в милости, в снисхождении. И так входит в церковь нужно с сознаванием своей греховности, или своего недостоинства пред Богом, и из этого-то сознания должны истекать наши молитвы за богослужением, особенно в посты и во время нашего говения. Когда же душа будет в смиренном состоянии: тогда, естественно, и наружный вид наш не будет горделивым. Кто несет на плечах своих какую либо ношу (например, дрова бы): тот разве не наклонится, не согнется? Так точно и христианин, когда сознает на душе своей бремя грехов, невольно примет вид простой, скромный. И вот богобоязненный христианин, подходя еще к церкви, готовясь еще предстать лицу Божию, пред множеством святых икон и в виду святого престола,—и тут сохраняет благоговение: например, он не бежит, не смотрит по сторонам, не машет руками. Подойдя же к дверям церковным, он ограждает себя крестным знамением. А переступив через порог церковный, творит в себе самую первую молитву: «Боже, милостив буди мне грешнику» или другую краткую, к какой привык. Затем, если служба еще не начиналась, он делает поклон на обе стороны собравшемуся народу и становится на свое место. Но как неуместен дух гордости в самой церкви, когда например, иные входят в церковь с видом самодовольства и самомнения; когда за службою, без всякой нужды, усиливаются раньше других подойти к целованию евангелия, иконы или креста, а в посты также—и к чаше с тайнами Христовыми? Как неуместна гордость, когда при выходе от службы встретив священника, который и совершал в церкви службу, преподавал народу «мир и благословение» или только произнес проповедь, и которого значит нельзя уже не знать, кто он, какого сана и какого прихода,— как и тут даже не отдают ему знака почтения.—Христианин, кто бы ты ни был! отложи у порога церковного мысль о твоих мирских преимуществах. Если есть на земле такое человеческое общество и собрание, где бы все сравнивались между собой, где бы чувствовались живо слова Христовы: «вси же вы братия есте» (Мф.23,8),—то это собрание в церкви.

        Поздний приход в церковь или же преждевременный выход из нее

  «Не оставляюще своего, собрания, якоже есть неким обычай» (Евр.10,25). Каждая служба, а особенно литургия, имеет свой «цельный» назидательный смысл. И нужно оказать к ней цельное же—от начала и до конца—внимание.—Поздно приходящие в церковь лишают церковное собрание торжественности: например, как же отнимается торжественность у литургии, когда литургия (время уже было начать ее) начинается с редеющими в церкви рядами народа! Если нас приглашают к обеду, не приноравливаем же мы прийти к средине или к концу обеда: а в церкви предлагается нам другая трапеза,—это трапеза слова и трапеза таин Христовых.—Но еще большая вина выходить без всякой причины из церкви до окончания службы. Запоздать в церковь можно еще иногда поневоле. А спешить от богослужения, кроме болезни, что же заставляет? 9 апостольское правило тех, которые преждевременно выходят от службы, не иначе судит, как «бесчиние в церкви производяших». И действительно, это бесчинники; потому что беспокоят тех, которые остаются в церкви, своим стремительным движением к дверям; потому что выходят большею частью вдруг, толпой, например, за проповедью, пред молебном.—Мирянин православный! не спеши из церкви, когда пришел помолиться. Будет целая неделя, и ты отдохнешь от утомления, если почувствовал его в церкви.

        Праздные разговоры в церкви во время службы

  «Страшно место сиe: несть cиe, но дом Божий» (Быт.28,17). Даже и в промежутки между службами, даже и вообще в церкви, без особенной надобности не следует допускать никаких громких переговоров, никаких рассказов о новостях и т. п. Здесь всем тем которые пришли с целью молитвы, нужно или молиться или в ожидании богослужения хранить тихое молчание, по примеру той тишины, какая всегда бывает на небе. А за самою службою оказывать явное неблагоговение, например, переходить с места на место, смеяться, громко кашлять, шептаться и чуть не вслух вести постороннее и праздные разговоры,—вина тяжкая. Это значит как бы вести свою службу, когда идет служба Божия; значит оказывать очевидное неуважение к богослужебному чтению, пению и действованию. — Непочтительные к службам церковными! не забудьте, что церковь есть и судилище Божие. Как известно по евангелию, из нее можно выходить или оправданным или осужденным (Лк.18.14).

        Скучающее на службу внимание

  «Возвеселихся о рекших мне: в дом Господень пойдем» (Пс.121,1). Как с веселием духа ревностный христианин встречает благовест к службе, особенно праздничной и особенно к божественной литургии: так затем, и придя в церковь, среди самого сокрушения о грехах, как преобладающего чувства за церковным богослужением, хранит дух свой веселым и бодрственным. Между тем иные же здесь скучают. Они пришли в церковь и выстаивают службу с каким-то принуждением, будто подать какую выполняют,—пришли и стоят только потому, что так уже заведено, так уж привыкли делать. Они переминаются с ноги на ногу; прислоняются к стене или столбу; часто посматривают на свои часы; любопытствуют, как ставится большая свеча или спускается лампадка; часто оглядываются назад, сами не зная зачем; обращают внимание на входящих и выходящих, на бумагу или книгу, какая попадет на глаза; не делают поклонов или кланяются, когда поклон не совсем-то идет; решительно не следят умом и сердцем за богослужением; не проникают в смысл или значение службы: не применяют всего того, что читается и поется, к своей грешной душе; недовольны, что долго идет служба или долго произносится проповедь. А наскучавшись так, с окончанием богослужения торопливо выходят из церкви, как бы из темницы на свободу. Пусть эти люди и не видят телесными очами в церкви ничего страшного. Но если б они раскрыли ясновидящие очи души своей: то увидали бы, что в лице святых икон сам Господь с сонмом угодников взирает на них.—Нет, посетитель церковных богослужений! Надобно нам с тобой заниматься в церкви только Богом и Его присутствием. Тело наше должно бы быть здесь неподвижным, а душа—в глубоком умилении. Чтоб не поверхностно внимать богослужению, полезно нам и за богослужением повторять в клети душевной какую либо молитву,—только краткую, так как в церкви нельзя молиться своими молитвами, только такую, которую часто мы употребляем. Моление этою краткою молитвою не отвлечет нашего внимания от того, что читается и поется за службой, но еще поможет вниманию.

        Бесчинное чтение или пение в церкви

  «Вся благообразно и по чину да бывают» (1Кор.14,40). Чтение в церкви главным образом должно быть нескорое: тогда оно и будет понятным для тех, которые хотят расслушать и усвоить его своей молящейся душе. Но, с другой стороны, и медленным, или протяжным оно не должно быть, потому что может утомлять; так например, нет нужды в медленном произношении эктений, паремий, апостола и евангелия. Оно должно выполняться природным голосом и быть хоть внятным, но не крикливым; иначе будет оскорблять священный текст читаемого. Оно должно быть и выразительным или передавать собой для предстоящих тот смысл и дух, или те чувства, какие заключаются в нем. Впрочем относительно выразительности сделаем ограничение: выразить церковное чтение переливами и изменениями голоса могут только хорошо наученные читать настоятелями церквей или же те, которые сами глубоко понимают смысл и дух, сокрытые в чтении, на языке которых и всякий новый или неожиданный текст читаемого был бы выразительным. А иначе лучше быть чтению,—как клиросному так на эктениях и в молитвах,—простому, без излияния собственных чувствований, приблизительно в один тон; т. е. лучше предоставить самому тексту читаемого, его внутренним достоинством и силою, действовать на «предстоящих и молящихся».—Что же до неблагопристойности пения, то еще на VI вселенском соборе было определено: «желаем, чтоб приходящие в церковь для пения... не вынуждали из себя неестественного крика и не вводили ничего несвойственного церкви...» (Прав.75). Да; чрезмерно крикливое (а не просто громкое) или же близкое к светским тонам пение бывает отяготительным, и для слуха и для совести истинного христианина. В таком случае церковное пение, равно как и чтение, выходит как только один «плод устен» (Евр.13,15), а не излияние умилительного сердца и выражение благоговеющего ума. Вообще во время служб церковных надобно сохранять всевозможное благоговение и благоприличие, как для славы Божией, так для душевной пользы тех, которые пришли к богослужению и не просто стоят в рядах, но и принимают участие в богослужении, так и для назидания всего народа.—Православный мирянин! Этого самого духа в чтении и пении церковном и ты держись, если сам участвуешь в том и другом, или если тем более имеешь средства пригласить в церковь чтеца, содержать певчих!

0

12

Заповедь 4: Помни день субботный, еже святити его: шесть дней делай и сотвориши в них вся дела твоя, в день же седмый – суббота Господу Богу твоему
        Почитай Бога всем существом твоим, употребляя на это некоторые дни в особенности

   Ум, благоговеющий к Богу, сердце и воля, более всего преданные Ему, а не кому либо или чему либо иному, самое слово, всегда только благословляющее Его,—все ото прекрасные жертвы со стороны человека: но полноты жертвоприношения они еще не составляют. Необходимо служение Господу Богу совокупное и «духом и телом» (1Кор.6,20). Притом, — это служение должно быть в некоторые дни всецелым, потому что и самое время есть Божий дар нам. Отсюда заповедь: «помни день субботний», т. е. о праздниках, и «шесть дней делай», т. е. о труде. Отсюда столь естественная, последовательная связь этой заповеди с тремя предыдущими. Итак:

       
Относительно правильного употребления и распределения времени

        Сонливость, привычка поздно вставать утром

   «Доколе, о лениве, лежиши? когда же от сна возстанеши?» (Притч.6,9). Первое время у нас, это—утро каждого дня. Когда же мы пользуемся богодарованным утром? по примеру ли ветхозаветных праведников, например, Навина (Ис. Нав.7,16; 8.10), Авраама (Быт.19,27), Иова (Иов.1,5), которые с раннего утра поднимались на свои дела, и тем более, чем важнее ожидали их дела? И сожалению, для многих из нас раннего (естественного) утра совсем не существует: встают в семь часов, и даже в 9—10. Что здесь не по Божьему закону, и что вредного?—От сонливости, по замечанию духовно-опытных людей, происходит забывчивость. Сонливые утром не пользуются самым лучшим временем для серьезных своих занятий; потому что раннее вставанье утром—раньше обыкновенного часом-двумя—освежает умственные способности и укрепляет силы, так что человек трудится, и—сравнительно с другим временем не чувствует усталости в труде;— оно дает развязность движениям, предупреждает и дурное расположение духа. (Потому-то люди, чем умереннее поспят утром, или чем раньше встанут и больше поделают, тем чувствуют себя здоровее и спокойнее). Излишний сон благоприятствует развитию чувственности и плотской страсти. А еще очень важное здесь: поздно встающие утром просыпают заутрени, как особенно в праздники, и обедни, как особенно в будни. Когда в церкви совершается бескровная жертва за благосостояние города или прихода, где они живут, и, может быть, с поминанием, по усердию других, о здравии и их,—тогда они остаются каждый раз в постели. Привыкнув к долгому сну утром, они затрудняются встать к утрене и в тот день (например, в великую субботу), когда готовятся приобщиться св. таин.— Читатель этих наставлений! Полюби любезное утро для твоего труда.

        Бдение Богу противное (превращение в порядке своей жизни ночи в день, и наоборот)

   «Нощи яко дни провождает» (Сир.38,27). Привыкли некоторые отходить ко сну ночному не раньше часу, даже в 2—3 после полуночи: иначе и не могут заснуть. Естественно, недостаток этого сна они должны пополнить сном дневным или после обеда. Отсюда жизнь их проходит больше ночью, в темноте (исключительных случаев, которые отвлекают на целые недели от своевременного сна с вечера, во время, например, отлучек по службе, по семейным обстоятельствам,—мы не берем). Отсюда эти люди совсем почти превратили ночь в день, а большую часть дня в ночь. Что же грешного в таком порядке жизни их?— Грешное, прежде всего то, что ими нарушаются планы Творца, то течение жизни, которое установил Господь Бог, что или установляется свой противный этому распорядок в употреблении времени. Не напрасно же Господь Бог повелел в известный час восходить солнцу и заходить: этим Он указал время для наших занятий. День Он определил нам для трудов, а ночь для отдыха. Ночью вся природа погружается в сон. В это время засыпают и животные,— не по привычки только, но потому что ночь то же в природе, что сон для нашего тела. Одни только лесные хищные звери не спять ночью: как наступить ночь, они выходят, чтоб найти себе пищу, с восходом же солнца,—этого общего пробудителя всей природы,—тотчас скрываются в свои места (Пс.103,20-24). (К стыду человеческому надобно сказать, что подобно этим хищным животным еще бодрствуют ночью ночные грабители и воры). Затем, искусственная бессонница ночью, ночные занятия вместо дня, дневной сон взамен или дополнение ночного, составляя отступление от богоустановленного порядка,—и неизбежно вредят. (Здесь мы не говорим о том вреде, как ночная усидчивость делает человека хилым, бледным, как долгое время бессонный походит на живой труп (об этом так же сказано в 6 заповеди). Думает ли кто, будто все равно: отойти ли ко сну в 9—10 часов с вечера или же в 1 и 2 ночи? О, нет! Тут есть большая разница. Сон в средине ночи бывает самый сладкий, здоровый и питательный. Этот сон гораздо скорее восстанавливает силы для новых трудов, да и сумма его требуется для здоровья и восстановления сил меньшая, так что шесть часов этого сна лучше 8—9 после полуночи, или вообще дневных. Таким образом, люди, привыкшие к засыпанью после полуночи, тратят лишние часы в продолжение суток для подкрепления своих сил необходимым сном, и в этом-то состоит их новая вина. (Ночная жизнь еще требует совершенно напрасной затраты некоторых материалов, например, осветительных) Итак ты, читатель наших нравственных, практических уроков! Упорядочи твою жизнь так, чтоб день и был для тебя светлым живым днем. а ночь—успокоительною ночью.—Отступив же по нужде от такого порядка жизни, старайся тотчас возвращаться к нему, когда пройдет нужда. Определяй для каждого рода твоих дел свое время, так чтоб, оканчивая одно дело, иметь уже в виду другое. Такой правильный образ жизни, кажущийся с первого взгляда скучным,—при умеренном отдыхе будет составлять для тебя своего рода наслаждение.

        Пирования и увеселения дальше полуночи

   «Упивающиися в нощи упиваются» (1Сол.5,7). Иные и не для занятий уже или только по привычке своей не спят ночью, но потому что боле или менее часто пользуются чьим либо гостеприимством или от себя предлагают гостеприимство. Думают еще иные придать тем больше важности своему вечеру, чем позже поставят гостям ужин. Все кругом спит, нигде в домах не видно огня, уже и близко утро: а эти люди бодрствуют над вином, над игрой какой,—дышат целую почти ночь теплым, стесненным воздухом, который кроме того пропитан табачным дымом. В настоящем разе приходит на память пример несчастного Валтасара. Валтасар ночью веселился, забыв Бога, и—вдруг увидел на стене руку, пишущую на него суд (Дан.5). Житейские беседы, пирования и увеселения дальше полуночи, несомненно составляют особенную вину. Почему же?—Они соединены бывают с насильственным ночным бодрствованием; наделяют человека головною болью на следующий день и большею способностью, чем в другое время, раздражаться; нарушают порядок занятий, какие у кого есть, и какие иной раз призывают к труду с раннего утра.— Тебе же, верующая душа! время полночи должно напоминать о втором пришествии Христовом!

        Напрасная медлительность на деле, или в исполнении дел

   «Поспеши время» (Сир.36,9). Вот мы, встав утром, принимаемся за исполнение своих дел и обязанностей. Но и в самой деятельности не тратим ли мы напрасно времени? Пусть разом всего нельзя сделать. Господь Бог мог же сотворить мир в одну минуту, но употребил на сотворение его целые дни, чтоб научить нас постепенности и внимательности в наших делах. Однако ж зачем же нам без всякой цели медлить? Хорошо не торопиться—приступить к делу в видах лучше обдумать его, если особенно это дело с какой либо стороны для нас новое: но медлить за ним, когда уже приступили, например, просто сидеть, или стоять, или оставаться в ожидании кого либо или чего либо,—это значит не достигать полного успеха в деле, а иногда и доводить дело до такого исхода: «уже поздно, уже напрасно..». Посмотрите на мастера золотых дел: он и самые частицы золота при своей работе собирает. Так и для нас среди самой работы—деятельности малейшие части времени должны бы быть частицами золота, между тем как мы проводим их в каких либо пустых спросах или разговорах, а также и в значительных промежутках от одного дела к другому.—Нет, христианин,—медлительность, вялость и беззаботность в делах неумное качество! И ты не давай пропадать у тебя напрасно не только дням и часам, но и минутам! Промедлим, напрасно простоим на каком либо деле, а потом будем торопиться, да торопиться с опущениями для дела.

        Излишние посещения и привычка не находиться дома

   «Нога буяго (безумного) скора в доме» (Сир.21,25). Бывают посещения должностные (часто и в будни), почетные (преимущественно в праздники), дружеские и родственные (во всякое время, или когда только придется: об этих подробная речь будет в своем месте) (в 5 запов.). Все такие посещения и визиты необходимы, полезны и позволительны: и святые угодники посещали друг друга, как, например, Павел фивейский Антония великого (Четь-Мин. под 15 янв.). Но нужно делать их в часы досуга, а не тогда как требуется заниматься делами (женские же визиты занимают и будничное время, и почти все это время поглощают). Затем, посещение и визиты должны быть более или менее по внутреннему расположению и по сознанию долга, а не для одной суеты или принужденно.—Наконец, они должны быть в определенном кругу лиц, а не без счета домов и лиц посещаемых. Но у нас в этом ли виде и с этими ли целями они бывают?—Особенный род излишних посещений составляет хождение по именинам. (Некоторые имеют у себя даже запись,—когда кто именинник, чтобы не забыть поздравить и таких-то поздравлений у них насчитывается несколько десятков). Если же за целый год сочесть время, которое они тратят на эти свидания. визиты и поздравления,—какая выйдет огромная потеря его! И чем могут они вознаградить эту потерю? Как трудно им наверстывать потраченное время среди дельных занятий! Жалко еще здесь того, что на продолжительную гостевитость употребляют—не по-прежнему—часы «раннего» вечера, а время полдня, так что после этого теряется весь остаток дня. Но время наше вообще скоротечно: оно бежит скорее курьера, летит как птица. Оно безвозвратно и изменчиво: из прошлого мы не можем возвратить ни одного часа, а будущее находится не в нашей власти и может вдруг изменить нам: «яко дние лукави суть» (Еф.5,16); одним только настоящим временем можем мы пользоваться по своему усмотрению. Как же нам не дорожить столь коротким и безвозвратным временем! Как считать ни почем трату его! А главное: этими-то скоротечными и безвозвратными годами своей жизни мы должны приобретать себе вечную жизнь. Следовательно «дондеже день есть, да делаем благое: а приидет нощь», тогда «никто же может делати» (Ин.9,4). —Наконец, от излишних посещений, визитов и поздравлений происходит в свое же время ощутительный вред. Гостевитых людей трудно застать дома, кто имеет до них нужду: им в привычку обратилось не находиться дома. Они делают неизбежные опущения по своим обязанностям, живут рассеянно.—Нет, умный христианин! Нужно нам с тобой умерить свои «входы и исходы» из дома. Когда мы и совсем бываем готовы идти куда, поставим себе вопрос: «нельзя ли обойтись без этого свидания? не отложить ли его пока»? После этого и увидим у себя большую экономию времени, которым можем воспользоваться для существенных наших занятий.

        Излишняя хлопотливость в делах

   «Время суда весть сердце мудраго» (мудрый знает и время и устав) (Еккл.8,5). Есть люди, у которых руки полны дел и голова, так сказать, кружится от забот. Но эти дела и заботы их не возложены только на них другими из уважения к их талантам, усердно и опытности, но изысканы ими самими. Они не только не отказываются от должностей, но еще борются, спорят за должности. Они хотят быть там и сям, желают судить обо всем, числиться членами всевозможных обществ или комитетов?.. Прекрасно, если б вся эта хлопотливость была для славы Божией, если б истекала из такого источника: «дондеже время имамы, да делаем благое» (Гал.6,10). Действительно, надобно делать больше добрых дел, чтобы больше пожать плодов от добродетели: надобно не пропускать ни одного случая к доброделанию и даже изыскивать случаи к тому. Но между тем их хлопотливость естественная: они обязывают себя к этой хлопотливости или из тщеславия или же для того, чтоб иметь влияние на дела и на известных лиц. Но спросят: «что же тут худого»? Много худого.- Эта чрезмерная хлопотливость производит недосмотры, вредит успеху дел, мало оставляет времени для молитвы и вообще отклоняет человека от главнейшей его цели в жизни, которую евангелие выражает кратко: «едино же есть на потребу» (Лк.10,42).—Нет, трудящийся человек! Если у тебя остается свободный час от твоих обязанностей и дел, которые и без того может быть сложны: то лучше ты подыши открытым воздухом, полюбуйся на Божию природу, освежись родственным или дружеским свиданием, а еще лучше—помолись, почитай духовное или побеседуй о духовном.

       
Относительно честного труда

        Бесчестные труды или промыслы, именно для увеселения других

   «Чти Господа от праведных твоих трудов» (Притч.3,9). А вот ходящие по улицам со зверями (с медведем, обезьяной) или органщик с певицей или представители разных комедий в балаганах: разве это труд праведный, разве это дело? Нет,—это скорее искажение человеческого труда и безделье. Ужели Господь Бог для того дал разум человеку, чтоб он ходил со зверями для потехи малых детей к народа,—или рамена, чтоб согнувшись носил орган и играл на улицах и во дворах,—или грудь, чтоб с утра до вечера выпевал для других разные песни, хоть бы в своей душе чувствовал глубокую грусть? Или вот «цирки» (конные представления): разве это труд, достойный человека и сообразный с назначением животных? И собственные силы люди напрасно губят тут и к своему пустому занятию привлекают животных: при хорошем питанье, какое они дают этим животным, могли бы извлекать хорошую пользу из конного рабочего труда, а вместо того только обучают этих животных скакать и плясать из-под палки и со стонами. Или, вот, небольшое товарищество музыкантов, то путешествующих на пароходе для игры, то встречающих и провожающих поезда железной дороги в тех помещениях, где проезжающие пьют или едят: разве это полезный труд? Играть на музыке изредка или слышать музыкальные звуки через долгое время может еще быть развлечением: а заниматься игрой с утра до вечера—как тут быть сочувствие к игре самого игрока, и стремление ли это к изящному? На железной же дороге—случается—играет музыка и в раннее утро: еще человек не успел оглянуться на свет Божий, еще ничем не утомил себя, чтоб мог пожелать развлечений, и—ему предлагает свою услугу наемная музыка. Наконец, вот искусство театральное и фокусников в балаганах: пред судом христианской совести можно ли назвать труд этих людей серьезным? можно ли применить к ним слова Писания: «чти Господа от праведных твоих трудов?» Говорят: «в театральных сценах — не как было прежде—изучается жизнь; там уроки для умной, доброй жизни». Пусть бы по такому намерению учреждения их везде они имели поучительный, нравственный характер. Но так ли везде на деле? И что это за уроки среди шутки, смеха и лицедейства? Совместно ли с достоинством истины и добродетели и давать и брать эти уроки играючи и смеясь, с топотом обуви и рукоплесканиями? Нет,—в правилах церковных, так называемые, «игралищные упражнения» прямо называются «нечистотами» и подвергаются шестилетней епитимии (Карфаг.74). И все эти скоморохи народные под конец своей жизни сами сознают (если в данное время еще не убедились), что занятия их в жизни были пустые. Рассуждают: «хуже было бы, если б они ничего не делали, если б протягивали руки к чужому..». Да зачем же на худших только путях жизни останавливаться? почему не избрать лучшие,— более разумные и почтенные? «К другим занятиям может быть они неспособны». Копать и возделывать землю, быть в услужении и т. под., без сомнения, были бы способны; потому что их-то занят требуют гораздо больших способностей и искусства.—О, какое это унижение человеческого достоинства видим мы в трудах и промыслах только для потехи других! как жалок здесь человек и как быль бы он полезен на другом труде, например на патриархальном земледелии!

        Пренебрежение трудом простым или черным, при самой нужде в нем

   «Нe мудрися (не почитай низким) творити дела твоего» (Сир.10,29). Есть люди, которые лучше соглашаются быть без службы и всякого занятия, продавая последние свои вещи на содержание себя, чем поступить на малую должность или избрать простое какое занятие; лучше решаются голодать, чем взяться за работу, какая случится; скорее потерпят недостатки и потери в своем хозяйстве очевидные и для других и для них самих, чем присмотрят за своим хозяйством; скорее будут видеть около себя разбросанность вещей и неопрятность, которых даже и не любят в душе, чем своими руками поправят, что могут, если не дождутся посторонней помощи. Не по лености эти люди отказываются от подобных трудов, но собственно потому, что считают их для себя низкими, неприятными. Какое заблуждение! Всякий необходимый труд в жизни есть и честный труд. Господь наш умыл ноги ученикам, когда не было слуги для омовения ног (1Цар.25,41) и когда из самых учеников никто не вызывался на этот труд. Ангелы Божий также снисходят до простого труда,—когда оставляют светлые обители неба и преселяются в нашу землю, как бы в темный и низкий рудник или погреб, чтоб по Божию устроению охранять нас. У апостолов руки были благородные и священные, но один из них говорил: «труждаемся делающе своими руками» (1Кор.4,12). Нет,—только низкие побуждения могут унизить простой или черный труд, а сам по себе всякий общежительский труд честен.—К сожалению, и очень многие ныне пренебрегают простыми занятиями и ремеслами. Дети кузнецов, стекольщиков или сапожников, побыв несколько времени в школе, с пренебрежением относятся к трудам своих родителей и ищут себе каких либо письменных чиновнических занятий; дочери мещан и солдат, послушав уроки в среднем учебном заведении, насмотревшись там на своих богатых сверстниц, также неохотно приступают к своему домашнему очагу, а тем более считают за низкое пойти в услужение, хотя родители их и не сделались более состоятельными оттого, что они поучились в заведении;—иные же и в сельском просторе видят для себя тесноту: бросают свои поля и переселяются в город, чтоб только не быть деревенскими жителями. Между тем нужны же в общечеловеческой жизни и кузнецы и стекольщики,—это раз; выполняя трезво и постоянно свой простой и черный труд, кузнец, печник или плотник еще скорее могут упрочить материальное состояние, чем на скоропреходящей должности письмоводителя, приказчика, служащего на пароходе,—это второе; среди подобного труда человек вернее может сохранить простоту веры, жизни и добрую нравственность, а это, конечно, самое главное. Затем, нужны же люди для прислуги и для черных домашних работы. А тем более как необходимы огородники и хлебопашцы! Труд ухода за огородом и земледелия, это труд Адамов, это—основание народного довольства. И что будет дальше, если у нас и народные-то земледельцы будут чуждаться своего труда?—Читатель этих наставлений, кто бы ты ни был! не пренебрегай простым трудом,— будет ли он всегдашней долей для тебя или только временным, может быть, минутным занятием по особенной нужде.

        Изнеженность на поденной работе

   «Перенесшими тягость дня и зной» (Мф.20,12), сказано в Евангелии о работавших в винограднике. И целый день, с утра до вечера, работники провели на своем деле за поденную плату; и не уклонились от работы из-за солнечного жара; но так выполняли всю работу, что как бы каждую минуту смотрел на них хозяин. Отсюда и было у них полное сознание своей заслуги, чувствовали они в душе верность своему делу и, вместе с тем, право на полную плату. Такова должна быть работа каждого поденьщика, каждого работника, работающего без особого обязательства. Между тем ныне многие показывают себя изнеженными и на поденной работе: выходят на нее не рано, ожидают, например, звона к ранней обедне; принявшись за работу, часто отдыхают; а потом и спешат уйти с работы; возвратившись же домой прежде темного вечера, ожидают себе в доме хозяина, кроме стола подкрепляющего силы, угощения чаем, вином. (Здесь мы не говорим об убытках для хозяев от таких работ); не говорим о том, что вследствие такого ленивого выполнения поденщиками их работ и излишних требований, поставка самых главных жизненных потребностей и припасов, как хлеб, овес, сено, выходит затруднительною и дорогою, - что и коренные сельские промышленники готовы бы сами покупать из других рук эти припасы, а не беспокоиться – поставлять их). Но поденьщики, так изнеженно выполняющие свою работу, оскорбляют самое имя работы, напрасно теряют рабочее время, не привыкают к терпеливому труду, не стыдятся и примера одного из товарищей своих, который за ту же самую плату кропотливо работает, первый везде берется за дело. —Нет, — работающие за поденные платы! не играючи и по гостевитому должны вы работать, но с сознанием, что рабочий труд необходим вам и что дороги часы для него, а также не ради только человека, но вместе с тем ради самого Бога (Еф.6,6).

        Полная праздность

   «Слышим ныне.. ничто же делающия» (2Сол.3.12). Эти люди, которые не имеют ни ремесла, ни должности и целые месяцы, и даже годы, проводят только в раздумье куда бы им пристроить себя; люди, которые с утра до вечера сидят поджавши руки, покоются в своем кабинете, читают что-либо легкое от скуки; люди которые проводят часы дня то в завтраке, то в прогулке, то в обеде и продолжительном после обеда отдыхе, то в разговоре вечером со своими посетителями, то остаются снова в ожидании ужина и долгого сна. Словом, люди гораздо меньше делающие, чем те женщины, которые приготовляют ежедневно стол. Неужели это есть жизнь и цель жизни человеческой? Нет, это только застой жизни, разрушение умной цели бытия человеческого. Жизнь есть деятельность, и значит бездеятельная жизнь не заслуживает имени жизни, по крайней мере, в существе разумном и нравственном, каков человек. И животное редкое не несет своего труда, предназначенного ему Богом. Тем более человека Бог создал на труды, а не для праздности: что птице летание, то человеку труд (Иов.5,7). Когда Адам еще не согрешил, когда земля еще не была проклятою и давала от себя все обильно и без вызова на потовый труд:—и в то время Бог указал человеку занятие: «делати и хранити» рай (Быт.2,15). А после грехопадения труд сделался «общею для всех епитимиею» (Быт.3,19); явилась особая заповедь о шестидневном в неделе делании. Таким образом, праздность и сама по себе вина.— Затем, как порок, она не бывает одна, но постепенно вводит с собой друзей, т. е. другие пороки: «мнозей злобе научила праздность» (Сир.22,28), как и в простой пословице говорится: «праздность мать пороков»:—вот новая вина ее. Далее: тунеядец обременяет собой ближних, из которых одни дают ему пищу и помещение, другие – одежду, третьи – средства для самых прихотей его, например, для табаку. Но пусть иные убеждены, что они не составляют бремени для других, которые доставляют им потребности жизни порознь или все вместе; пусть это будут дети богатого отца и живут на отцовском содержании, или же наследники богатого наследства; пусть иных содержат, как компаньона или компаньонку, подобный же тунеядец или праздная дама, имеющая хорошее состояние. Наконец, пусть иные никого не обременяют своим содержанием, потому что живут на собственный капитал, который приобрели, или получают хорошую пенсию, до которой дослужились; пусть им и не для кого и не для чего больше хлопотать или трудиться; словом, пусть иные живут совершенно в райском довольстве. Однако же труд телесный или духовный составляют обязанность каждого человека, при всяких обстоятельствах его жизни и во всякое время, исключая беспомощную болезнь или престарелость. Известно по преданию, что Господь наш до выхода на всемирную проповедь разделял труды столярства со старцем Иосифом (Мрк.6,3). Апостолы говорили о себе «ни у кого не ели хлеба даром» (2Кол.3,8), хотя и могли и должны были бы есть туне, как и действительно пользовались готовым содержанием и приемом, где принимали их и где нисколько не мешало это успехам их проповеди. Для нас грешных труды имеют еще особенные смысл, т.е. кроме борьбы за существование. Труды не дают душе нашей слишком сближаться с телом, препятствует душе вдаваться в телесное, истомляют тело, и таким образом скорее располагают нас каждый раз к покою и сну, чем к каким-либо увеселениям и прихотям. И так вполне неестественна, вредна и виновна пред Богом праздность. Ты, читатель наш! Возненавидь ее в себе и в других. Если и пройдет для тебя время службы, посмотри: не можешь ли принять на себя одну из должностей бесплатных, например, члена в каком либо благотворительном комитете,—которою иногда обременяется человек служащий? Или если не будет тебе ни нужды, ни возможности заниматься хозяйством или торговлей: в таком случае, кроме труда молитвенного, который должен быть впереди всего, испытай – не можешь ли принять на себя еще малый какой-либо полезный труд?

        Бродяжничество

   «Но слышим, что некоторые у вас поступают бесчинно» (2Кол.3,11). Это не просто ленивцы и тунеядцы, но люди гулящие, бросившие свои дома, семьи или только общество, службу –занятие. Когда несколько подобных лиц появилось между солунскими христианами: «некия»; ап. Павел со всею строгостью писал о них, чтоб исправились и чтоб другие не увлеклись их примером. Это вместе с тем преступники и гражданских порядков. Бродяги – такое состояние, которого государство не признает, которому не дает никаких прав им не покровительствует. Что же заставляет некоторых решаться на бродяжническую жизнь? Первоначально какой-нибудь проступок: стыдятся своего проступка в своем месте, боятся наказания за него, и скрываются. Затем – бегство от военной службы, а иногда и уклонение от семейных раздоров или притеснений. Но что, например, до наказания за проступок, то оно почти всегда было бы меньшим, чем та казнь, которой подвергает себя пойманный бродяга. Между тем бродяжничество заманчиво и после первоначальной, часто ничтожной причины его, к нему легко привыкают. В этом состоянии человек тяжко грешит и против других и самого себя. Он слагает с себя бремя общественных или вместе с тем семейных обязанностей на других, которые может быть слабее его силами. Он окончательно отвыкает от всякого труда, и не знает даже с чего начать честный труд. Он находится иногда в нужде скрывать самое имя свое. Не может, если бы и желал, правильно исполнить христианские обязанности, например, прийти в церковь по случаю великого праздника, поговеть в пост. Таким образом он сам себя убожит.—О, какой страшный ответ дадут Богу праздношатающиеся и бродяга за целую жизнь свою или только за половину ее, когда и за несколько дней, которые человек проведет праздно, потребует Бог ответа!

        Нищенство по лености или же для нетрезвости

   «Не проводи нищенской жизни» (Сир.40,29). Нищие, впрочем, всегда были и будут (Мф.26,11). Господь Бог оставляет их между людьми, как для них самих, чтобы они между прочим нищетою выстрадались для будущей жизни, так и для пользы других; например, чтобы богатые и состоятельные люди могли оказывать к ним свое милосердое, а милосердием развивали бы в себе вообще любовь к ближнему и заслуживали бы царства небесного. Самый наружный вид нищего наводит на мысли, способные научить: дряхлый и калека, которые просят милостыню у церкви, своим видом напоминают людям молодым и красивым, что и этим изменят их молодость и красота; одетый же в рубище и имеющий через плечо суму, между тем как прежде может быть занимался торговлей или занимал хорошую должность,— напоминает богатым или должностным, что «никто не должен отрекаться от сумы, как и от тюрьмы». Но как «бедность, по пословице, не порок», так и вынужденная нищета не составляет порока. Истинному нищему и приятно сделать подаяние. Между тем, сколько же таких нищих, которые могли бы еще работать, и не работают; могли бы еще служить или быть в услужении, особенно женский пол и особенно в летнюю пору, или во время летних сельских работ, когда и дорог человек для того только, чтобы остаться дома с малыми детьми,—могли бы еще нести подобный труд, и—отказываются от него! Вместо работы же и труда собирают на бедность по домам, на площадях и у дверей церковных. Мало этого; целыми артелями разъезжают для сбора подаяний по ярмаркам и к праздникам на собственных лошадях и экипажах, нехудо одетые и обутые. Или вместо должности и ремесла ходят по домам с просительными письмами и умоляют о пособии. Сколько таких, которые собирают себе на прихоти и для удовольствия, к которым при довольстве своей жизни привыкли, но в которых за скудостью средств должны бы отказать себе! Особенно как много обращающих собранную милостыню в вино, и не для вида уже, но по действительной нужде остающихся в самой изношенной и грязной одежде! (А есть - как в столицах - и такие, которые составляют себе от подаяний капитал). Вся эта ложная нищета привыкает к лицемерию, чтоб скрыть свои физические силы и прикрыть свои пороки,— к наглой напрасливости, и к мелким кражам вследствие той же праздности своей. А что сказать о детях, собирающих милостыню с посторонними для них и искусными в своем промысле нищими? Эти с малых лет привыкают к лености и вообще к нищенскими порокам, так что иные из них прямо готовят из себя преступников и злодеев. О, как далеко уклонились такого рода нищие с истинного пути жизни! как они позорят имя Христово, выманивая себе им ненужные подаяния! какое зло они составляют в обществе! В слове Божием сказано: «если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2Фес.3,10), т.е. кто не трудится, имея силы трудиться, то и не стоит хлеба, и если ест хлеб, то без всякого права, по своей навязчивости или по милости других. «Работая …, если свой хлеб» (2Фес.3,12), т.е. пусть-де каждый от своих трудов содержится; пусть пропитывается своим трудовым хлебом, который слаще и почтеннее, а чужой должен же жечь его внутренность, как огонь (2Сир.40,32). «Блаженнее давать, нежели принимать» (Деян.20,35), т.е. лучше подавать, чем принимать. Посему-то подвижники и святые Божии и при видимой нищете своей отказывались от подаяний, пропитываясь плетеньем каких- либо прутьев или другим рукоделием. И у многих из наших нищих стали ли бы двигаться руки и ноги, если бы они захотели хоть частью содержать самих себя. Говорят иные из них к своему оправданию: «наш труд состоит в том, что мы молимся за подающих нам милостыню». Но они не священники чтоб брать на себя труд молитвы за других и больше ничем не заниматься, между тем как имеют еще силы для занятий:—при молитве можно иметь и ручную работу;—молитва сильна при трезвенной и доброй жизни;—а главное—это только слова: и за себя-то нищиe помолиться не могут и не хотят, потому что разленились,—потому что не входят внутрь церкви, когда начнется богослужение, а остаются на паперти и там заводят между собой спор и шум из-за подаяний;—или еще хуже—с паперти церковной прямо уходить в подвальное и подобное тому невидное помещение с продажей спиртного.— О, ложная нищета! о, напрасное попрошайство! зачем же вы так глубоко пали? О, злоупотребители Христовых подаяний, зачем вы отказываетесь от царства небесного, на путях которого уже стоите, подобно Лазарю нищему? Умоляем вас любовью Христовою: обратитесь от тунеядства к посильному груду или же, не имея сил трудиться, не посрамляйте своею ежедневною нетрезвостью, которая уже и выступила на лица ваши и говорить сама о себе каждому,—не посрамляйте, не унижай такого же, думается вам?— самого Христа...! потому что вед сам Христос невидимо стоить за плечами вашими, когда ради Его вы просите себе подаяния, а добрые христиане ради Его-то подают вам!

        Беразборчивое подаяние милостыни злоупотребляющим ею – с одной стороны, и неосторожное осуждение, подающих в потере заслуги пред Богом – с другой

   «Уделяй по расположению сердца (2Кор.9,7). Так, нужно подавать милостыню с внутренним расположением, с доброю охотою, с жалостью к положению ближнего, по чувству христианского милосердия и с такою верующею мыслью, что в лице нищих принимает наши подаяния сам Христос. Но может ли быть внутреннее расположение к делу милостыни, если знаем верно, что нищий злоупотребит нашим подаянием, и не отказываем ему ради только принятого обычая или из опасения, чтоб он не оговорил нас пред другими, будто мы гоняем от себя нищих? Может ли быть добрая охота к подаянию, если подаем что-нибудь из-за того только, чтоб не совсем трезвый проситель «на бедность» не наговорил нам в нашем доме оскорбительных слов, особенно при посторонних у нас? Какая может быть жалость к тем, которых положение вовсе не жалостное, которые только просят, а не нуждаются, которые и по лета, и по здоровью своему могут еще работать, - имеют средства даже на наряды, на разгульную жизнь, навьючивают целые повозки всяким добром, приезжая со стороны, словом, во всем дают заметить у них довольство? Милосердие ли это христианское—кормить сытых, и в то же время не всегда довольно сытых и неблагодарных, утешать веселых? Благоговейная ли вера к имени Христову, когда дозволяем нетрезвому языку произносить это достопокланяемое имя для испрашивания милостыни, когда допускаем обманывать нас под этим именем и как бы платим своими подаяниями за то, что оно неправедно произносится? — Нет! Христос-Спаситель указал нам людей, которым мы должны помогать милостынею, только в лице голодающих, жаждущих, нагих, кратко - в лице вынужденной и действительной бедности, хоть бы эта бедность по стыду или по другим каким обстоятельствам сама не протягивала к нам руки, хоть бы не заявляла о себе. И не будет противно христианской любви к ближнему, если мы заставим нищего немного поголодать; потому что это будет лучшая мера расположить его к труду. Безразборчиво же каждый раз подавать милостыни, значит, сорить их; иногда и самому от них беднеть и нищим в сущности дела не помогать. Значит, это поощрять ленивого к его лености, а нетрезвого—к нетрезвости. Вообще сказать: милостыни без всякого разбора и пытливости отвлекают в нищенство людей достаточных, привлекают в известное село или в дом к известному благотворителю множество тунеядцев и попрошаек, поддерживают пороки в людях, которые уже и раньше были порочными, развивают нищету и нужды, уменьшая число рабочих сил. Да; несправедливо это некоторые рассуждают, будто «их дело только подать, а куда нищий употребить их подаяние, кто он такой, от чего беден, заслуживает ли милостыни, не им будто бы разбирать». Всякая христианская добродетель должна быть соединена с благоразумием и опытностью: так и милостыня.
   Впрочем, в слове Божием сказано: «вы же, братие, не стужайте (не унывайте), доброе творящее» (2Сол.3.13). Эти слова написал апостол Павел вслед за тем, как обличил тех, которые по собственному произволу, или напрасно, принадлежать к числу нищих, как запретил им: «кто не хочет трудиться, тот и не ешь». По мнению многих святых толковников эти слова обращены к подающим милостыню, чтоб подающие не скучали, чтоб не охладевали в своем усердии и не допускали мысли, будто их заслуга не принимается Богом, будто добро их пропадает даром. Да; слова Апостола: «тот и не ешь» относятся только к тунеядцам—нищим, и сказаны им для того, чтоб потревожить совесть этих людей. Но они не представляют права, и не заключают в себе наставления людям богатым и состоятельным, чтоб последние производили суд и расправу с нищими: всегда и непременно отказывали бы в милостыне недостойным ее. Иначе, что же могло бы произойти? Нищие-ленивцы и пьяницы еще не исправились, еще не начали привыкать к труду: между тем люди, которые могли бы подавать им милостыню, разом отказали бы им и в хлебе и в деньгах на квартиру и в одежде в обуви; тогда, естественно, они стали бы томиться от голода и изнывать от стужи. Ведь никто же не оставит голодным, своего родного брата, хоть бы брат сам был виноват в своей нищете. Притом, иные благотворители не имеют ни времени, ни лиц знакомых и подручных, чтоб собрать сведения о поведении нищего или бедного просителя. Ужели ради одной неизвестности о нищем, они и могут отказать ему хоть в малом подаянии, между тем, как средства их дозволяют подать? (Пожалуй, были времена столь жестоки к нищим, что сами правители народа прибегали к насилию для уменьшения их; например, при императоре Галерии нищих сажали на корабли и бросали в море. После таких-то примеров жестокости, и вообще вследствие общего равнодушия к нищим, Церковь Христова и приняла их под свою опеку) Итак, напрасно смеются над теми милосердными христианами, которых подаяния попадают и в руки тунеядцев или нетрезвых; напрасно говорят, будто милостыня этих благотворителей останется без награды у Господа Бога. Сам Господь «повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных»: примеру такого милосердая следуют и эти благотворители. Они смотрят на крайнюю нужду нищего, например, когда он, истратив милостыню на вино, просит себе только обеда, а не останавливаются на том, на чем он долго не исправляется. Иные из них положили еще правилом: подавать большую или меньшую милостыню всякому просящему, что б ко всякому отнестись с любовью и никого не осудить, как недостойного. Это, очевидно, добрая и смиренная милостыня.
   Как же, однако, применить подаяние милостыни с тем, чтобы не содействовать лености и нетрезвости нищих? Часто научает нас этому тот же апостол Павел: «Завещеваем… (говорит) ... удаляться ... поступающего бесчинно (2Сол.3,6), т.е. и праздного попрошая. Апостол советует отделяться от нищих-тунеядцев, или не придавать им смелости в их требовании, показывать вид, будто мы гневаемся на них. Но поверять нужды сомнительных бедняков, но испытать поведение нищих, не от лености ли и а не для вина ли они собирают милостыни: это - дело удобно более для общественной благотворительности (для комитетов или целых обществ благотворительных), чем для частного лица. Когда древняя церковь с евангельской любовью приняла под свою защиту нищих, когда богатые люди сносили к ней свои большие жертвы на этот предмет и когда она могла ежегодно пропитывать по 3000 бедняков, как, например, в Антиохи при св. Златоусте, тогда избирались экономы и диаконы для того, чтобы поверять нужды просителей, тогда составлялись списки нищих своего прихода. – Итак, ты, милостивая к нищим душа! Не чуждайся благоразумной разборчивости и предусмотрительности в твоих подаяниях, но и не ослабевай в своем усердии подавать. Когда же видишь нищего, который недостоин милости, за которого нельзя не опасаться, что он злоупотребит ею, объявляй, что ты скоро перестанешь подавать ему, что это одно из последних твоих подаяний ему: ты откажешь ему не потому, что его осуждал или отвергал, но чтобы только не дать ему пищи ко греху. А лучшим сведением для тебя, заслуживает или не заслуживает подаяния неизвестный нищий, может быть уверение о нем приходского священника, если только нищий будет не бродячий и известен в приходской общине.

0

13

Нарушения воскресных дней и праздников

        Вечера или гостьба под праздник

   Церковный день начинается с вечера по порядку миpoтворения: «бысть вечер, и бысть утро, день... един» (Быт.1.5). Так и каждый воскресный день, заменивший в Новом Завете еврейскую субботу, равно как каждый праздник, считаются с вечера и оканчиваются в порядки богослужения вечером же, т. е. через сутки, хотя еще некоторым великим праздникам бывают свои «предпразднства и попразднства». Посему первый шаг христианина в почитании праздника относится к вечеру этого дня: вечер здесь есть доля самого праздника, принадлежит к составу праздничного дня. Как же мы проводим этот вечер? Прекрасно, когда к воскресенью в наших комнатах бывает все очищено; когда в сумерки затеплится пред иконами лампадка, кто имеет ее; когда в эти часы мы оканчиваем свои работы; и житейские занятия; когда грамотными и учеными берется в руки книга духовная; когда ложимся пораньше спать, чтоб подняться к заутрени! Но вот иные, как нарочито, под праздник приглашают к себе гостей или сами идут в гости, в клуб, на бал (в печатном приглашении и прямо объявляют, что собрание в клуб окончится в 3 часа); другие к этому времени приурочивают у себя случайный—хоть и небольшой—праздник, например, крестины, новоселье, обрученье. И какое же столкновение тут выходит? Церковь созывает к себе православных христиан на всенощное бдение: а эти люди собираются на вечер. Церковь ударяет в колокол к заутрене, а они начинают расходиться с вечера, с гостьбы. Боле степенные, желая совместить то и другое, Божие и свое, стараются сначала быть у всенощны, например, во время святок, а потом отправляются на вечер, например, для встречи нового года; но без сомнения, дух молитвенный, которым они прониклись за всенощной, весь пропадает в гостьбе их.— Ты, благочестивый христианина, не допускай такого поругания над воскресным или праздничным днем! Оно тем еще виновнее, если бывает не в малом только кружку знакомых и родственников, но в общественном собраний, например, клубы, которые (какое непочтение!) светлее церкви освящаются под праздник Господень.

        Пение светских и мирских песен на воскресный день, иногда и в самую позднюю пору ночи

   Евреи строгое соблюдете субботнего покоя простирали до того, что в субботу и не плакали над умершими (Лк.23,56). Как же оскорбляют святость воскресного дня те из православных христиан, которые или дома напевают себе светские песни под праздник или—как простолюдины—громко оглашают улицы таким пением! Уже несколько часов остается до удара колокола к заутрене, везде у добрых христиан тишина в ожидании праздника: а они поют грешное морское! Так ли нужно настраивать дух к встрече праздника Господня? встречают ли и дорогого гостя с видом гуляющим? Если же эти певцы придут затем в церковь, то и естественно церковные песнопения и чтения покажутся им скучными, так как их слух был занять накануне мирским пением.—Ты, добрый сын Церкви, не доходи до того, чтоб даже забыть, какой завтра день, чтоб ни почем считать воскресенье и унижать его чистоту мирскими песнями, которые и в другое-то время нельзя назвать невинными! (см. в 7 запов.)

        Ожидание светлого годового праздника не с мыслью о Господе, а только с плотскими помышлениями и приготовлениями

   «Праздников ваших ненавидит душа моя», говорил в одно время Господь иудеям (Ис.1,14). Не праздники сами по себе подвергались негодованию Господа, а суетное и грешное сретение их, как и препровождение. Так и ныне многие с радостью ожидают праздника только потому, что не будут в это время учиться или работать или служить по должности: эти люди радуются своей лености, а не Господу. Так легкомысленная девица и женщина ждут не дождутся светлого праздника, например, пасхи, чтоб надеть свои обновы: они радуются своим нарядам и суете, а не Господнему празднику. Ядца и пийца видят или воображают себе праздничные столы и угощения, и таким образом заранее веселы: эти люди радуются своему чреву: а не Господу. Любитель светских развлечений готовит для себя и других к празднику, например, к святкам, забавы и увеселения, уже радуется при одной мысли об ожидаемых удовольствиях: он рад своей рассеянности, а не Господу; для него существует одно имя праздника, подобно как оно же одно бывает для многих хозяек дома, делающих с утра до вечера с гневом-криком на своих домашних разные праздничные приготовления; к самому же празднику, к радостям же его в смысле благодеяний Божиих, эти люди и не приложат своего духа.—Ты, христианин, прежде и более всего сочувствуй, ожидая праздника, самому празднику (идее его). А прочее из сказанного, если и может быть допущено тобой, то должно следовать уже за тем.

        Небытность coвсем у заутрень в праздники или же старание всегда и без нужды заменить их для себя всенощными

   Одни вовсе не приходят к заутреням, другие круглый год заменяют их для себя всенощными, где служатся всенощные бдения. О вине первых и говорить нечего. Но и последних еще нельзя назвать усердными почитателями христианских праздников. Причина уклончивости от заутрень у тех и других одна: утренний сон. Не хочется позаботиться встать раньше, расстаться с мягкою постелью, выйти из домашнего тепла, идти в церковь иногда по глубокому снегу и там встретить меньшее тепло, чем дома. Прежде всего здесь худо то, что утро воскресного дня или великого праздника встречается сном, как и в будни. Затем—по изнеженности, или из любви к телесному покою, не хотят пожертвовать своим сном для светлого праздника, так что все звоны заутрени просыпают и не несут с другими подвига утреннего богослужения; не могут и духом находиться с прочими в церкви, потому что вместо светлой и сияющей светом церкви, какою бывает церковь в праздничные заутрени, имеют для себя темную спальню, вместо бодрствования погружены в бессознательный сон: так же просыпают и тогда, как бывает погребальный звон, например, при выносе креста или в память погребения Спасителя (в великую субботу). Но всего главнее: не пользуются лучшими часами для своей молитвы, которая особенно в праздники-то должна бы быть нерастерянная, внимательная. Утром ведь и дышится легче. Так и утренняя молитва боле легка и чиста, чем вечером. Если, например, тяготили душу разные думы, если в продолжение дня были встречены сильные огорчения, если чувствовалась днем и болезнь какая:—все это более или менее заглаждает ночь и всего этого уже не принесем мы с собой в церковь к заутрене. Даже и та печаль или неприятность, которая чувствуется сряду несколько дней, после сна утром как-то скорее смягчает душу, вызывает из сердца жалостный вздох, чем раздражает. Но за всенощной труднее избавиться от всех этих дневных мыслей, встреч или огорчений, т. е. которые произвели на нас сильное впечатление и сильно занимают: или в таком случае нужно больше готовиться, успокаиваться духом, чтоб со вниманием выстоять службу.— Говорят: «для чего же бывают и всенощны (зимним временем)? не столько же времени служится и всенощна, как заутреня?» При слове: «всенощная» (всенощное бдение) на первый раз мы невольно должны смириться, почувствовать обличение, вспомнив, от чего произошло это слово и как оно было вполне точным только у первых христиан. Первые христиане на праздники, действительно, целую ночь молились. Но ныне частью по нужде, частью по немощи, а частью от ленности и произвола, наши всенощные бдения инде очень сокращаются и далеко уже не походят на всенощную службу первых христиан, от которых в сущности дела мы и разнимся только этим одним, что они были: «первые» (по времени; все же остальное, т. е. и евангелие и таинства, и надежды на царство небесное,—все это с первыми христианами у нас одно). Всенощны служатся в иных храмах круглый год по особенным нуждам той самой церкви, где она устроена (например, в заведениях, в тюрьмах), то тех лиц, которые посещают ее (например, если это лица, обремененные занятиями, но вместе с тем имеющие усердие слушать богослужение каждый день,—или только лица от большой семьи, из которых одни могут быть у заутрени в праздник с вечера, а другие—утром, как и у обедни одни— у ранней, а другие—у поздней). Вообще же пользоваться всенощными взамен ранних заутрень могут те, которым необходимо или для которых составляет большое облегчение разделить молитвенный подвиг утрени и обедни, бывающих подряд, а также-—удобнее по дальнему расстоянию церкви от их домов, прийти в церковь вместо двух разов (к вечерне и заутрени, как в великий пост) только однажды и с вечера. Но так как эти люди не по лени или неге обегают заутрень, а только по слабости своих сил, старческих или особенно чем изнуренных; то они и часов заутрени не просыпают же, но с ударом утреннего колокола или вслед затем встают на домашнюю молитву. Зачем же без всякой-то нужды заменять заутрени всенощными? Зачем отыскивать церковь, где с вечера бывает заутреня, или усиленно хлопотать об отмене заутрень, между тем как ремесленный и рабочий народ не к может же быть у всенощн? Зачем только тогда и там посещать праздничную заутреню, когда и где она служится с вечера—и все так не изредка, а круглый год? Не прикрытие ли это своей лености в молитвенном подвиге? не слабость ли это и тела и духа в богопочитании? Представляют только простому народу да священникам вставать к заутреням, а сами за собой оставляют легкое и покойное.—Нет, православный христианин ты не жалей себя, чтоб подняться в праздник к заутрень, пусть иной раз и весьма рано, например в Рождество Христово! Благодари колокол церковный, вдруг пробуждающий тебя от сна. Полюби и утренние звуки его, вместе с ними вставай бодро с постели твоей, чтоб собраться и пойти в церковь к заутрене, чтоб там с приятным утомлением в конце службы, увидев и на улице рассвет, услышать возглас: «слава Тебе, показавшему нам свет» и вторить с церковью пение: «слава в вышних Богу». Представляй себе в эти минуты, что некогда и еще раньше («се Жених грядет в полунощи») пробудит нас от могильного сна труба Архангела на последний суд Христов. И, о! если б нам с тобой и тогда так же бодренно пробудиться и встать! Бодрствуй же более, христианин, для царства небесного!

        Неусердие прийти в некоторые особенные дни кроме обедни к прочим службам

   «Непрестанно молитеся» (1Сол.5,17). Древние христиане и выполняли с усердием это завещание слова Божия. Они по восьми раз в сутки собирались в церковь на молитву. Удивляет это нас. Но памятником их неустанных молитв доселе остаются у нас названия суточного богослужения: а) полунощница; б) утреня; в) первый час; г) третий час; д) шестой; е) обедня: ж) девятый час; з) вечерня и повечерие. Теперь эти восемь служб соединены в три раза: а где по особенной нужде или когда по случаю особенного праздника служится всенощна, то—и в два лишь раза. Есть и ныне в православном мире такие ревностные христиане, такие жаждущие спасения души, которые буквально из своего дома или квартиры приходят в церковь к каждой службе и каждый день, а не то что перейдут для этого только ограду или коридор, как, например, в монастырях. У них достает времени и на мирские занятия, хотя это люди уже престарелые и не могут нести больших общественных или житейских занятий. Эти-то люди всегда скажут нам, как важна непрестанная молитва, завещаемая словом Божиим христианину,—как она поддерживает всегдашнее духовное настроение: опустив один только день без бытности у обедни, они чувствуют себя уже не так, как, в прочие дни; а после долгой или многодневной небытности в церкви и должны несколько усиливаться—настраивать свой дух (как музыкальный какой инструмент) к духовному, божественному.. Но если трудно или невозможно так многим богобоязненным мирянам каждодневно посещать церковь Божию, то по крайней мере в некоторые дни должны бы они приходить в церковь ко всем службам, т. е. не только к обедне, но и к утрене и вечерни. Это, например, день соименного святого (или, как привыкли говорить, день «ангела»), — престольный праздник приходской церкви и дванадесятые праздники.— О, православный мирянин, будь усерден к посещению всех церковных служб хоть в подобные-то дни. Тогда и ты на сей раз особенно исполнишь заповедь Божию: «непрестанно молитеся!»

        Редкоe хождение в церковь, до опущения сряду трех воскресений

   На VI вселенском соборе было определено: «аще— мирянин, не имея никакой настоятельной нужды или препятствия, которым бы надолго устранен был от святыя церкви, но пребывая во граде, в три воскресные дни в продолжение трех седмиц, не придет в церковное собрание...: да будет удален от общества» (Прав.80). Это правило было подтверждено и после на соборах (Сардик.11): оно относилось, как видим, не к одним духовным лицам, но и к мирянам. Отсюда легко может каждый поверить себя: «часто ли он ходит в церковь или же редко? где начинается его вина, если повести речь о редком хождении в церковь?» Коли за небытность в церкви сряду по три воскресенья или же в продолжение трех недель, среди которых мог бы случиться особенный праздник,—полагается уже «отлучение»: то, значит, вину составляет—не быть в церкви и по одно только воскресенье. И действительно, первых христиан одна тяжкая болезнь или тюремное заключение или же отлучка,—вот что могло только удержать от участи в церковном богослужении. Но и тут они, т. е. если по нужде оставались дома или были вдали от церкви, — отсылали сердца свои в церковь к тому времени, как там шла служба: отсюда сохранился прекрасный обычай звонить по нескольку раз во время праздничных заутрень и обедень, чтоб задержанные дома по нужде, например, из прислуги, охранители комнат и домов, больные и т. под., могли знать, что служится в церкви, и сочувствовать этой службе. После службы же, то и раньше, от прежней литургии,—если была у них в виду дальняя отлучка, они получали св. дары, которых и приобщались (Апол.Иуст.муч.). А ныне сколько таких христиан, которые очень легко позволяют себе не быть у богослужения и по три воскресенья! Да и оставшись дома по уважительной нужде, за которую Церковь не судит,—сочувствуют ли они в часы богослужения молитве прочих, которые находятся в церкви? теплится ли, например, у них лампадка или свеча во время обедни и полагают ли они на себе крестное знамение во время звона «к достойну», представляя себе совершение в эти минуты тайн св. тела и крови Христовой? напротив, не сидят ли они только в это время в покойных креслах за какою-нибудь книгою или не убивают ли время в разговоре с своим посетителем, а то сами не посещают ли кого, задерживая и других пойти в Церковь? Нет; быть каждое воскресенье у службы не есть только дело усердия, но и долг.
   Что же отвлекает от точного исполнения этого долга тех, которые не отказываются ходить в церковь и ходят, но только с опущениями?—Более всего отвлекают будто бы «дела по службе или по хозяйству». Но Давид имел дел гораздо больше, чем прочее, как царь и отец семьи: однако находил же досуг посещать церковь. Быть в церкви даже было единственным желанием его,—услышать со стороны приглашение пойти в церковь (как ныне приглашает всех нас праздничный колокол) составляло для него особенную радость (Пс.26,4.121,1).—Очень часто останавливает готовых пойти к службе «худая погода,—дождь, грязь, снег»: особенно на этот раз повинуются погоди женский пол, жалеющий свои платья. Но виновен ли иной церковный праздник тем, что случился в непогоду? не случайная ли это причина, чтоб не пойти в церковь? и не минутная ли это иной раз причина, потому что пред обедней было дождливо или снежно, а в конце обедни сделалось сухо и светло? Как же такая-то случайность и кратковременность могут одерживать победу над нашим расположением пойти в церковь? как после этого судить о своем расположении нашем быть в церкви,—не похоже ли и оно на изменчивую погоду? не оправдываются ли здесь над нами слова: «тамо убояшася страха, идеже не бе страх?» (Пс.13,5) убояться худой погоды, и—оставить церковь почти пустою, сколько бы ни быль велик праздник: какое это нетвердое благочестие! Что же вредного может сделать нам ненастная погода, когда мы пройдем или пройдем несколько улиц до церкви? и может ли церковь отложить день или только час своего праздничного богослужения до светлой погоды? не требуется в общем ходе дел природы и пасмурная или бурная погода? Нет; уступать погоде ради долга и готовности быть у обедни в воскресенье или в годовой праздник, — это неизвинительная измена празднику, очевидная слабость воли и нетвердость правил христианских. Это выходит: «лев на путех» (Прит.26,13). Древние христиане, когда не могли собираться по страху гонений для богослужения днем, то собирались ночью,—и не только в светлый и поместительный дом, но иной раз и а подземелье.— Нередко иные не идут в церковь из-за того, что «нет у них расположения к молитве, что дух их очень непокоен». Но самое верное средство развлечься от неспокойствия душевного, в той или иной мере найти отдых страдающей душ, это и есть: быть в церкви. Давид одною из причин, которые развили в нем особенное стремление к церкви, указывает вот что: «яко скры мя в селении своем в день зол моих» (Пс.26,5), т. е. Ты дал мне безопасность от горестей и бед в храме Твоем. Отчего бы ни происходило неспокойствие духа,—от неприятностей ли в жизни, от угнетающей ли злобы людей, от сознания ли собственных ошибок и тяжких прегрешений: не миновать—обратиться к Богу, а то еще дольше продлится время тяжелого состояния по душе. Есть такие испытанные на сей раз в душевных страданиях люди, которые того и желают, чтоб «бегство» их (т. е. страдание, которому суждено быть) «не постигло их в зиме» (Мф.24,20),—не тогда бы, когда нельзя им бывать часто в церкви, но во дни бы непрерывного хождения их в церковь. (например, так вот и для священников на черед их служения, когда сряду бывают их литургии. А кто же в самом деле более испытывает разных душевных страданий в жизни, как не истинный и ревностный священник—пастырь?). О других причинах, по которым многие легко дозволяют себе опускать службу воскресного дня, как, например, «неготовность нового платья, не с кем пойти в церковь, не отпускают хозяева или старшее лицо, нечего принести на свечи»,—уже не считаем нужным говорить.— Ты, сын православной Церкви! препобеждай все подобные препятствия не пойти тебе и по одно только воскресенье в церковь. Посещай церковь часто, как только можешь. Но, переступив за предел сряду трех воскресеньев, когда без причины не будешь у богослужения, уже почитай себя заслуживающим епитимии!

        Нехождение совсем в церковь

   «Не оставляюще собрания своего» (Евр.10,25). Бывают такие православные, которые в целый год не придут в церковь к службе, исключая разве высокоторжественного дня (как между чиновниками) или похорон или свадьбы самого близкого лица (как иные купцы и торгующие) или говенья в пост по обычаю (как военные, некоторые из светских дам и деревенских жителей). Для этих людей храмы Божий как бы не существуют и их не огорчила бы весть, что совсем не было или не будет почему либо службы в церкви. Они до того отвыкли или еще не начинали привыкать—быть в церкви, что их пугает вдруг прийти к богослужению,—особенно если они видные лица: это значит, по их мнению, вызвать на себя людские замечания. А если они соберутся когда либо в церковь, например, «к стоянию на страсти Христовы и в Пасху», то чувствуют боль в ногах и желают присесть, как бы расслабленные.—Что же они готовят себе в будущей жизни? Печальный ожидается ответ. Рассмотрим подробнее. Есть две церкви: «земная и небесная» (Евр.12,23). Последняя не может быть без первой: надобно прежде пожить или подышать в первой, чтоб перейти навсегда в последнюю, подобно тому, как нельзя же с первой ступени на высокой лестнице вдруг ступить на самую верхнюю. Но быть в земной церкви только по имени «крещеного и православного» или только по записям приходским,—это еще не бытность и не жизнь церковная. Надобно непрерывно оживляться исповедью и св. причащением, слушанием слова Божия, благословением церковным, прикосновением к святыням храма, общею с народом верою и молитвою, наконец—благодатиею Божией, которая не от дома частного исходит, а от церкви, и в дом может прийти только через церковь. Чтоб родиться человеку на свет—известное дело-—нужна утроба матерняя: так и для рождений и воспитания в жизнь вечную, для царства небесного, необходима духовная мать, Церковь. Иосиф и Пресвятая Дева отыскали Иисуса Христа не где либо, как только в церкви (Лк.2,45-46): и всякий, кто бы уклонился от Христа, должен воротиться в церковь, где только и может найти Его для себя. Возражений на сей раз уже никаких не должно бы быть: никто из Святых не обегал церкви, и каждый вышел только из недр ее. Раскольники например, говорят, что «церковь может быть внутренняя, в душе». Но «церковь внутренняя» (2Кор.6,16), но «храм духовен» (1Петр.2,5), о которых говорится в слове Божием, тогда-то и будут устрояться, когда кто не чуждается внешнего храма, или приходской своей церкви; потому что все основания для постройки того внутреннего храма находятся только в Церкви, которая есть сокровищница и раздаятельница благодатных даров. На что еще вернее доказательства и выше примера?— Те же святые родители Господа нашего Иисуса Христа, могли бы кажется уволить себя от долга приходить в Иepyсалимский храм, потому что у них дома был храм; потому что с ними жил Тот, кому приносились молитвы и жертвы в Иерусалимском храме; однако ж они каждый год бывали в храме, хотя это стоило им пешеходства на несколько дней (Лк.2.41). Нет! хоть бы у иного все стены кабинета или кельи были увешены образами и хоть бы он и дольше молился в доме, чем отправляется служба в церкви: его дом не стоит и порога церковного (Пс.83,11), сколь бы ни бедна была церковь украшением,—его молитва никак не выше и не действеннее, чем служба литургии, которая совершается в храме.— Прибегают иногда небывающие совсем в церкви и к таким извинениям себя: «хоть мы не ходим в церковь, но стараемся делать добро человеку; знаем же людей, которые каждый день бывают в церкви и полагают там большие поклоны, но в них много злобы, они жизни недоброй,—делают иногда преступления». Добродетели пренебрегающих церковью верить нельзя; потому что добродетель их безблагодатная (Римл.14,23), или только естественная, односторонняя, нетвердая и до первого испытания. Лицемеров же и тех, которые без всякого понятия и страха Божия выполняют какие либо службы или должности в храме Божием и от самого обращения со святыней или от слушания каждый день церковных чтений и пений притупляют в себе всякое религиозное чувство, подобно иудейским первосвященникам,—таких людей никто не одобряет и не защищает. Пример этих людей только показывает, что везде нужна и везде ценится свободная воля человека, что впереди всего должно быть «убеждение и усердие», что благодать Божия силой никого не исправляет.—Но от чего же, однако, происходит это отречение от церкви,—отречение до такой степени, что круглый год небывающие ни у обедни ни у заутрени в праздник как бы и не чувствуют своего удаления от Христа и благодати?— От лености; от неверия или раскола; от погружения в чувственную жизнь; от привязанности к увеселительным домам (театры, клубы, трактиры), которые не напрасно же св. Давид противопоставляет, под именем «селений грешничих», дому Божию (Пс.83,11); оттого будто бы, что в церкви нет хора певчих и вся служба не в таком вкусе, как они когда-то видели в столице или в городе; иногда же решительно по гордости, чтоб не следовать за другими, чтоб не быть вместе с простым более народом, как, например, в заводских и сельских местах.— О, вы забывшие совсем церковь, хоть она может быть каждый день у вас на глазах, хоть благовест церковный слышится вами несколько раз в день! Церковь, в лице своих священнослужителей, не может же быть у вас, когда идет служба,— не может таким образом предложить вам ни слова поучающего. ни благословения оживляющего, ни благодати освящающей. А помимо ее вы не думайте быть на истинном пути веры и освящаться благодатию Божией. Итак поспешите же возвратиться к ней собственным расположением и собственными стопами, пока под ее же покров не принесут вас бездыханными!

        Неисполнение долга посвящать целый воскресный день, как и каждый праздник, на дела благочестивые

   «Еже святите его», сказано о дне субботнем, который заменило для нас воскресенье (Исх.20,8). Стало быть, не часть только дня праздничного, даже на половину его, а весь его сполна, нужно посвящать Богу. Стало быть, и недостаточно одной бытности у заутрени и обедни в воскресенье, чтоб исполнить заповедь о седьмом дне. Быть у службы требуется часа два-три. Но затем (кроме вечера на праздник и раннего утра праздничного, об освящений которых своим образом мы уже сказали),—затем еще остаются многие часы праздника. Эти то часы и не должны быть праздными или состоять в одном лежанье, сиденье, сне и разговорах обыденных, хотя действительно, отдых телесный в праздник более уместен, чем в будни. Но кто в эти часы только отдыхает, не дотрагиваясь и не имея никакой охоты дотрагиваться до дел будничных (последнее так и должно быть); темь более кто начинает отдыхать с самого утра воскресенья, т. е. покоится и в те часы, когда бы нужно было пойти в церковь: тот проводит воскресенье нисколько не лучше еврея. Этот человек будто хочет славить Бога только отдыхом—лежанием своим: но тут не видно никакого прославления Господу Богу. Для него нет совсем цели в воскресном дне; потому что для Бога и души его воскресный день ничего ему не приносит, между тем как богопочитание и есть единственная цель праздника. Правда, седьмой день, или седьмая часть недели, с самих древних времен употреблялись на отдых: так пользовались этим днем не одни евреи, но и язычники;—не может же и лук быть постоянно натянутым. Но иное язычник и иное христианин: у язычника духовная природа в усыплении, а христианину дано движение духовной жизни. Нужно, чтоб после шести дней неустанной работы-деятельности человек нашел для себя в седьмой день занятия противоположные; например, если б он в продолжение недели упражнял только мускулы своих рук у столярного станка или у машинного какого колеса, то затем и надо дать ему дело для ума и сердца. Тогда только и будет уравновешение его сил. А если другой кто в продолжение шести дней работал головой-умом: в седьмой день он должен найти себе работу, от которой бы согрелось и его сердце, ожила бы вся душа его. Христианские праздники, а особенно в каждой неделе воскресный день, кроме восстановления утомленных сил, вот и имеют прекрасною целью дать христианину эти противоположные будням занятия. Это такого рода занятия, которые доставляют простор бессмертной и богоподобной душе, заключенной в теле. В христианстве покой еврейской субботы до суеверия с первого же раза оставлен. Древние христиане в воскресенье, как и в каждый праздник, имели свои труды: они слушали проповедь слова Божия от священников (Деян.20,7-9,11), которым тогда была двойная служба; и сами одни читали слово Божие; упражнялись в духовном пении; делали сбор для милостынь бедным (1Кор.16.1-2); ходили по тюрьмам, отпускали на волю рабов.—И так что же именно должно быть предметом занятий для христианина ныне в воскресные и праздничные дни кроме богослужений?—Домашнее чтение слова Божия и духовных книг; домашнее же пение духовного в виде общей домашней молитвы; домашняя или уединенная с кем либо беседа о духовных предметах. Еще лучше, когда все эти занятия выполняются в церкви, под председательством или только по благословенно приходского священника, при чем не следует исключать из реестра их и духовного пения (Еф.5,19): потому что духовное пение смягчает душу, а не изнеживает ее, как светское и мирское пение, возбуждает в душе возвышенные чувствования, а не страсти. (Говоря о провождении воскресного дня церковной семьей, мы имеем в виду «воскресный собеседования в церкви не во время богослужения»). Вместе с тем, в воскресный и праздничный день следует выполнять дела милосердия к ближнему, телесного и духовного,— кто имеет для того средства и силы; потому что сказано: «достоит в субботы добро творити» (Мф.12.12). (Но что сказать о духовных концертах, о духовной музыке и духовно-литературных вечерах в воскресные дни? Если они будут в строгом смысля духовности: то, без сомнения, это благородные невинные и нравственно-воспитательные удовольствия. Однако ж «семья или церковь» всегда будут выше их, т. е. если в семье христианин проводит воскресный день священно,—молитвою, духовным чтением и пением, или же так все в церкви на «духовной беседе»: в семье-то христианин в воскресенье и оденется лучше и тон разговора с семейными как-то переменяет и имеет досуг больше говорить с ними).—Православный христианин! будем в этом духе стараться проводить воскресные дни, и—мы почувствуем, что вошли в божественный покой их.

        Будто много праздников, и отсюда—вред их для благосостояния народного

   «Праздник суть», упрекал фараон евреев по поводу их молитв и жертвоприношений (Исх.5,8). Ныне же особенно говорят и пишут: «у русских—православных много праздников: праздники отнимают у них время для работ и увлекают большинство к нетрезвости». Основательны ли эти суждения? Рассмотрим.—Еще в Ветхом Завете Господь Бог, кроме субботы, установил другие праздники. И у древних неверующих народов праздники не ограничивались одним седьмым днем в неделе, но по разным обстоятельствам составлялись и получали свою твердость другие праздники (у греков не было и напоминаний о субботе, а отправлялись торжественные дни). В Новом Завете Христос - Спаситель, обыкновенно, посещал все праздники в Иерусалиме. Церковные праздники, как, например, дванадесятые, составляют для христианина самые важные напоминания и духовные утешения. Они установлены Церковью, освящены веками, поддерживаются народным преданием и обычаем. Чем больше их, кроме воскресений, тем больше людям, которые в полном смысле трудящиеся, как, например, чиновник с малым жалованьем, рабочий у подрядчика и крестьянин,—больше этим людям возможности и времени ощутить в себе душу, сознать свое небесное предназначение.—В будни ведь с полною свободою могут служить Богу только люди обеспеченные своим состоянием и не имеющие у себя должностей. Отнимите у народа церковные праздники, троньтесь еще и воскресного дня, и—тогда в народе совсем будет забит дух веры и богобоязненности; тогда народ наш очерствеет духом и с ним повторится то же, что за границей, где массы людей заняты одним материальным благосостоянием и ведут «борьбу за существование».—Тогда народ будет близок к тому, чтоб совсем «выродиться», исчахнуть и душою и нравственно и телесно.—Церковные годовые праздники прекрасно сближают между собою православных христиан: тут и высокие и простые, и богатые и бедные, и друзья и враги, сходятся вместе во имя Христа. — Праздники полезны для возбуждения и оживления родственных связей и общественности. Как приятно видеть, когда в праздничное время родственники посещают друг друга,—человек отдается чувствам и впечатлениям семейной жизни или же спешит разделить со своим другом досужные часы! как приятно и вне церкви видеть встречи людей разных сословии, поздравляющих друг друга с праздником!—Но рассуждают: «праздниками тоже не достигаются для большинства народа духовные цели. И мало того, что тогда не идут для богомолья в церковь, что это время по преимуществу время нетрезвости и разных преступлений,— мало этого: невоздержные из рабочих привлекают к своему разгулу и последующие дни, так что после праздника не вдруг возможно собрать их на дело. Отсюда не только отнимается время у труда, но и теряется расположение к труду, упадают и хозяйство и нравственность». Но ради этой причины сократить число церковных праздников было ли бы справедливо по отношению к другим лицам, которые не злоупотребляют ими, проводят их по христиански? Притом, достигается ли сокращением их цель, которую имеют попечители народного благосостояния и к которой, положим, ни один из благонамеренных не откажет в своем сочувствии, т. е. чтоб поддержать в народе от упадка труд, экономно и нравы? Едва ли. В таком случае простолюдин, проработав узаконено в праздничный день, сделает же для себя незаконный праздник в один из рабочих дней. И—вот выйдет та же потеря времени и нравственности! А может выйти и еще хуже; потому что каждый будет составлять для себя особый праздник, когда вздумают или когда получат в руки деньги для этого. Говорит: «народу нужен хлеб, а не праздники». Хлеба прибудет разве тем фабрикантам, заводчикам, подрядчикам и артельщикам, на которых стал бы без отдыха работать народ, как рабочая машина. Один труд, хоть бы был самый усидчивый и даже—допустим—правильный, еще малозначителен для того, чтоб сделать народ с хлебом и вообще обеспечить его материальное благосостояние. Для этого нужны умственное и нравственное развитие простолюдинов. А то у них и хлеба не будет, и доброго настроения нравов.—Нет, напрасны все эти рассуждения об уменьшении церковных праздников! праздники всегда были достопочитаемы во всем христианском мире. Иное дело отменить в народе те праздничные дни и часы, которые введены по предрассудку, как, например, «Ильинская пятница» летом, или же по произволу и прихоти, как угостительный вечер (а иногда и целый день) при сборе из домов рабочих к хозяину-мастеру. Иное дело принять самые заботливые меры, и совокупными иногда силами и духовных и светских лиц стремиться к тому, чтоб простой народ естественно и достойно проводил христианские праздники.—Ты, православный христианин, остановись на том, что никто так искренно не любит простого народа, как Церковь. А она, имея в виду прежде всего вечную жизнь всех, не может одобрить сокращения увековеченных праздников, которые по своей цели (идеи) должны воспитывать христиан для вечности.

        Работа по воскресеньям и в праздники

   В Ветхом Завете одного человека застали на работе в субботу: он собирал дрова. Как же с ним было поступлено?—Всем народом присудили его к побиению камнями, и—побили (Числ.15,32-36). Мы теперь живем не под строгостью древнего закона, а в благодатной свободе. Но Законодатель один что для ветхозаветных, то и для нас. Ужели только потому мы легко можем нарушать заповедь о неделании в день воскресный (отсюда название: неделя), что не боимся побиения камнями? Но вот строгость и нынешнего закона на сей раз: «аще кто делает в неделю и в праздники, да отлучится» (Номок.162). Между тем как же многие, без всякого страха пред Богом, оскорбляют праздники работами! Косят, пашут и жнут; строят; работают у горна; а особенно одни предлагают за особую плату, другие же выполняют, заработки на фабриках у паровой машины, так что где заведены паровые машины, там и помину нет о праздниках, там работа бесконечная, занимаются чиновническими служебными делами с тою только разницею, что нейдут для них в присутственные места, но сидят за ними дома; столяры, сапожники, портные и подобные ремесленники с согласия и в виду своего хозяина, его же инструментами или только в его помещениях, от досужего будто времени успевают заработать сколько-нибудь в свою пользу; женский пол шьют, кроят, ухаживают за огородом, а иные только от скуки вяжут чулки. Словом, во многих местах с раннего же утра в праздник видим все то же деловое движение, как и в будни. Чем преступны эти работы в праздник? Тем, что ими всецело и буквально нарушается заповедь Божия не работать или не делать в праздничный день всего того, что для каждого составляет его будничный труд, что тут и внимания не обращается на закон Божий, который между тем всем известен и не требует толкования.—Тем главным образом, что с этими работами не совместима духовная сторона праздника, что они не дают никакой возможности провести по Божьему воскресный или праздничный день, что они сталкиваются, как нарочито, с теми часами, которые особенно следует посвящать Богу. Так, например, портные и другие мастера по постройке одежд часто спешат закончить свои работы и в часы самой пасхальной заутрени,—сидят за работой во время всенощны на «Троицын день». После обеда эти мастера также бывают свободны, но уже для них нет всенощны или обедни, чтобы могли они быть в церкви. Плотники, каменщики, столяры когда же выходят на свои работы в праздничный день, желая сверх недельной платы еще приобрести себе гривны и рубли? Обыкновенно—утром, когда идет служба обедни. К вечеру и они также освобождаются: но если иметь в виду счет праздничного дня по церковному, или с вечера, то скорее же они могли сделать что либо очень нужное вечером в праздник, чем утром и в часы церковного богослужения. Вспомнят и все они про праздник, — только вспомнят поздно, совсем врознь с Церковью, не по духу Церкви, а своим образом большею частью весельем в вине. И так-то вот проходят дела многих все воскресенья в году однодневные праздники. Притом, коли кто принялся за работу будничную в праздник, у того и одежда рабочая, и руки черные и голова не причесанная, кратко—во всей наружности нет ничего светлого, праздничного или же праздничный вид покажет он на себе только при закате солнца. Боже мой! Ради чего же допускается такое нарушение и поругание Твоих праздников? Ради большего обогащения, ради наживы. Но кто же когда разбогател от праздничных работ или же упрочил за собой богатство, так нажитое?—Православный христианин! положи себе твердое намерение не гнаться за будничными работами по воскресеньям и праздникам. Иначе ты будешь красть Божие часы. Решаешься ты без всякой нужды отнимать у Господа Бога один день, не довольствуясь тем, что Он не все же семь дней отчислил себе, а только один: но за это самое Он может отнять у тебя и целые дни. Если ты имеешь у себя по ремеслу или по хозяйству какому мастеров и рабочих, то не изъявляй своего согласия на их работы не только для тебя, но и для их прибытка; но дай им совет и сделай понуждение, чтоб пошли в церковь. Если же не имеешь у себя ни мастеров ни подмастерьев, ни рабочих иного рода, то и посторонним не пропускай без замечания, как увидишь их в воскресенье публично, открыто работающими.

        Суетливость по делам в праздники

   «Да не сотвориши всякого дела в оне» (Втрз.20.10). В Ветхом Завете уже слишком оберегали праздничное время от житейских занятий. Одни из евреев до суеверия и вместе с лукавством совести относились к покою субботы, почему осуждали благодеяния Иисуса Христа страждущим в субботу (Лк.13,14); другие далеко лишь простирали свою добровольную строгость на сей раз,—думали, что в субботу в случае войны и защищаться от врагов не следует, вследствие чего раз язычники нашли выгодным напасть на них в этот день (1Мак.2,37). Но мы, как ученики высшего евангельского закона, должны показать на самом деле и высшее понимание сего закона. Нет у нас мнительности относительно того, будто дела неизбежные, в роде падения овцы в яму, следует отлагать в праздник до другого дня. Поэтому у нас и лекарь лечит в воскресенье, и путешественник, особенно в общем экипаже, как в вагонах железной дороги, совершает свое путешествие без разбора дней, и почта не останавливает своего хода во всякое время. Однако не предрассудок ли своего рода и не лукавство ли совести иные выражают, когда в праздник за работу действительно не принимаются, рабочего платья на себя, положим, не надевают и на места работ, в мастерские или на постройки не ходят, но суетятся нисколько не меньше будней? Так, например, портной и сапожник пойдут разносить по домам выполненные ими заказы с утра воскресенья, и продолжают свое хождение до обеда, словом—суетятся в продолжение всего того времени, как идет служба в церкви. Купец и фабрикант также к утру воскресенья принаравливают плату мастерам за недельные заработки, и ни сами, ни мастера, работающее на них, не поспевают к обедне. Подрядчики плотничных или каменных работ с обеда и до вечера в праздник, одевшись лучше, ходят по разным домам и осматривают предполагаемые работы, чтоб заручиться новыми подрядами, чтоб условиться ценой, составить контракты, между тем как дома у них лежит евангелие или другая духовная книга, которую они должны бы и давно собираются прочитать. А сколько бывает в воскресенье свиданий и продолжительных переговоров по хозяйским, торговым и служебным делам! Не принаравливают ли также к воскресенью перемещения на другую квартиру или на дачу, всю скопившуюся за неделю переписку с родными и знакомыми? И вей эти занятия не как-нибудь неожиданно или против собственного желания выходят, но уже раньше рассчитаны: «ужо (говорят) в праздник когда-нибудь сделаем...». Что же это, как не работа или по крайней мер не окончание недельной работы? Да; это также работа, только в своем роде, праздничная: иной, например, домохозяин столько нахлопочется в воскресенье по своему двору, осматривая его или назначая работникам на следующий день работы или распоряжаясь относительно перестановки каких либо вещей, что рад бывает месту вечером. нет; день воскресный должен быть свободен не только от тяжелой работы, но и от всяких житейских сует, забот и беспокойств, именно—в целях провести его по духовному. Тогда только он и будет днем «священным и приятным». К мастерам, которые сдают в праздники свои работы, а также и к переменяющим в воскресенье свои квартиры, вообще к тем, которые к праздничному дню приноравливают снести, свести, передвинуть, переставить что-нибудь тяжелое,—относится прямое запрещение у одного из древних пророков в праздники «не носити бремен» (Иер.17,27).—Ты, православный христианин, старайся освобождать воскресные и праздничные дни от всякого постороннего дела, чтоб дать больше отдыха своей душе, и—Бог благословит тебя за достойное почитание праздников!

        Сельские помощи в праздник

   «Ниже входити вратами Иерусалима с бременами в день субботний», строго было сказано в Ветхом Завете (Иер.17,27). Между тем ныне вот вратами городскими или сельскими в воскресный день целым обозом вывозят к одному кому либо или срубленный лес на постройки его или поставленное им сено или же только заготовляют на его поле бремена от созревших посевов. Что за нужда в этих общих, дружественных работах в праздничный день? Нужды собственно нет; потому что созывает к себе работников человек состоятельный, а не бедняк. Бедняку, действительно, посторонняя помощь на этот раз была бы как благодеяние: но его и не послушают, чтоб собраться к нему на помощь, и у него не достанет средств, чтоб угостить работников. Состоятельный же человек приглашает к себе соседей, чтоб скорей выполнить свое дело, например, поставку сена, и чтоб вместе с тем не платить им по цене поденных работ, как полагается в будни: он только предлагает хорошее угощение своим работникам («помочанам»). Большая вменяемость греха здесь и остается на домохозяине: он извлекает себе из воскресного дня экономию по найму поденьщиков; сам суетится в праздник и других, притом—многих, вовлекает уже не в суету, а в полную работу на целый день или на половину дня; сам не идет к службе в церковь и других задерживает: так. обр. оказывается явным врагом Церковного праздника. Но постыдно поступают и те, которые ходят на «помочи». Не работают же они у себя в праздник: а тут, пренебрегая заповедью Божиею, уважают просьбу другого. Не христианскую милостыню они делают своему соседу или богатому однодеревенцу, работая на него бесплатно, но только помогают ему по такому побуждению: «аще благотворите благотворящим вам» (Лк.6.33) (да и самая милостыня в таком виде оскорбила бы праздник).— Ты, добрый сын Церкви! никогда ни сам не созывай у себя помочан в воскресенье, ни следуй на помочи за другими; потому что это великое зло, это открытое поругание над Господним праздником. Иное же дело взаимная, дружная помощь по работам среди недели, в будни.

        Торговля и базары по воскресеньям и в праздники

   Для одних здесь видим опять полное будничное дело, у других только будничную суетливость, а со стороны всех—оскорбление Богу и обиду св. Церкви. Так, торгующие в магазинах, лавках, в рынках, на перекрестках улиц, на базарах или торжках, для которых нарочито и приезжают за несколько верст,—решительно ничем не отличают для себя праздника от будней. Мы сказали, что в праздник должно быть для каждого занятие противоположное будничному: а для них не то же ли всё дело в праздничный день, что и в будни? Разница разве та лишь, что в будни они меньше суетятся, так как тогда меньше бывает у них покупателей. И не довольно ли им было шести дней, чтоб продавать, как и каждому ремесленнику или крестьянину в продолжение недели работать? Думают успокоить себя в нарушении праздничного дня бытностью у ранней обедни, прежде которой и не выходят в лавки. Но здесь уплачивается ими празднику только часть долга, именно—молитвою, а не весь долг. Чтение же духовной книги, богомыслие же, беседа о спасении души, тем более посещение кого либо по чувству милосердия и с целью сделать благотворительное дело,—разве совместимы с магазином или лавкою? Еще иногда на сей раз бывает и такое важное опущение: не слушают проповеди, которая произносится каждый раз за позднею, а не за раннею обеднею; потому что те пастыри, которые имеют ревность проповедовать слово Божие и дар проповедания, — те почему либо не могут служить ранних обеден, а служат поздние. Но торгующие в мелочных лавках даже не успевают быть в праздник и у ранней обедни, тем более—у поздней: как так в праздник у них больше покупателей, то они и не помнят, когда же были у божественной службы! — Говорят, обыкновенно, торгующие по праздникам к оправданию себя: «я пожалуй готов не торговать в воскресенье; но мой сосед и многие другие не попустятся торговли: не должен ли я буду терпеть убытка»? Прекратить праздничную торговлю нужно с едино-душного согласия: начало же этого истинно-христианского дела должны положить своим убеждением и примером почтенные по летам купцы, а на начинающего в настоящем случае Бог, с своим благословением. Впрочем для заповеди Божией и ради тех приобретений, который доставит душе полный покой воскресного дня, но которые невозможны при торговле воскресной, еще в виду того, что есть и теперь не открывающее по христианскому благочестию своих магазинов и лавок в праздник, — по силе всех этих побуждений христианин лучше должен лишиться и выгод, чем продолжать праздничную торговлю. Что же до общего интереса от торговли по праздникам, то он пострадать не может: покупатели придут в будни, коли не у кого им в праздник покупать, и цены на товар как ради праздника не могут повыситься, так и в простые дни не должны же упасть. Вот евреи дружно же удерживаются от торговли в свою субботу: а слышно ли, чтоб они терпели чрез это убытки? Во всяком случае продающий в праздники более виновен, чем покупающий. Не будь тогда открытых магазинов и лавок: покупатели поневоле отложили бы свои покупки до следующего дня; по примеру же купца, который вместо лавки идет к обедне, и они может быть пошли бы в церковь помолиться. О, какое же это оскорбление Господних праздников—торговля в праздники! (За границей, некоторые не православные на сей раз нас превзошли: у них—как например, в Англии—в праздники тишина).
   А что сказать о воскресных базарах? Вот это уже разорители церковных собраний, похитители душ у церкви Божией! Базары бывают не после обедни или в послеобеденное время, а с утра. И что же тогда выходит? Bсе домохозяева идут на площадь базарную и там теснятся, суетятся, шумят, иные успевают напиться вина, допускают спор, ссоры, сквернословия: а в храм Божием совершается бескровная жертва, поется песнь: «всякое ныне житейское отложим попечение»,—песнь, которая в иное время (например, летом) и в ином листе (как в селе) часто достигает и до слуха торгующих на рынке; а храм Божий почти пусть, оставлен всеми, как оставляют посетить отца неблагодарные дети: в нем старые да малые. И все это не изредка бывает, но повторяется каждый раз, где удерживается воскресный базар. (Говорят, что с закрытием воскресных рынков еще меньше будут в сельских приходах посещать церковь и жертвовать в пользу церкви; потому что из деревень одновременно-де приезжают и на рынок и в церковь. Но уменьшение посетителей можно предполагать только на первое время, пока не привыкнуть трогаться из деревень собственно для бытности в церкви, следов, без примеси корыстных и житейских целей, по чистому усердию. Это— раз.—Посещают церковь во время воскресных базаров не столько богомольцы, сколько вкладчики своих лепт в церковную казну после успешной своей торговли. Но для Церкви гораздо дороже сами эти вкладчики, их души молящиеся и слушающие проповедь слова Божия, чем лепты их. Это второе и вполне уже верное). Рассуждают: «безобразные принадлежности базара, как нетрезвость, ругательства и сквернословия, и в будни будут так же, как в воскресенье». Все же тогда они менее виновны; потому что ими будут оскорблены не светлые дни праздника, а будни: но и это шаг для улучшения народной нравственности. Да притом они, естественно, уменьшатся; потому что в воскресенье не куда спешить приезжим с рынка, и оттого-то иные, оставаясь в рынке, предаются нетрезвости и разгулу: а в будни, а в рабочие дни, как особенно в летнюю пору, каждый торопится покончить на базаре свое дело, чтоб не терять рабочего времени.
   Но виновны и покупатели, когда идут купить в праздник. К ним можем мы уместно обратиться с евангельскими словами: «шесть дней есть, в няже достоин делати» вообще: «в тыя убо приходящее» (Лк.13,42) покупайте, сколько хотите. В воскресный же день позволяется покупка (равно как и продажа) только самого насущного, т. е. что пить и есть,— и то опять не с запасом на целую неделю, а на содержание одного дня, словом—чем меньше, тем лучше; потому что и манна в ветхом завете не сходила же по субботам, а падала с избытком на кануне (Лев.16,25). Но для чего же делать в праздник большие покупки самых съестных припасов, тем более таких предметов, которые требуются не сейчас, а на дальнее будущее время, как одежда? для чего же собственно например, приноравливать к воскресному, дню задуманные покупки и проводить целый день в путешествиях из лавки в лавку? Не потому ли только это, что в воскресенье больше досуга? Но в досуг воскресный не следует вторгаться с этими делами, потому, что они будничные;—потому что в случае приглашения праздничных покупателей к чтению духовной книги или к другому духовному занятию услышится же от них обратный ответ: «нам недосужно; надобно пойти в лавки». (Говоря против праздничной продажи и купли, мы однако исключаем здесь дни срочной и обширной ярмарки, а также те немногие города—Москву например, в которых обширная торговля равняется всегдашней ярмарке: сюда со всех концов государства собираются для купли и продажи и отсюда каждый спешит возвратиться домой. Это иное дело. К торговле праздничной в таком случай применимо то же, что мы сказали о путешествии в праздничный день. Но и здесь усердию торгующих предоставляется не рано открывать свои магазины и лавки).—Ты, послушный сын Церкви! не льстись ни на продажу, ни на покупки в праздничные дни, чтобы не запятнать грехом и не лишить прочности ни того, что было бы продано тобой, ни тех вещей, которые были бы куплены тобой в праздник.

        Ранняя торговля вином в праздники

   «Сохраните субботу, яко свята сия есть Господу и вам: осквернивый ю, смертию умрет» (Исх.31,14). Винная торговля с раннего утра в праздник сама себя обличает как недозволенная, и следовательно вредная,—обличает тем, что производится тайно (по закону гражданскому питейные дома не должны быть открываемы прежде окончания поздней обедни). Со стороны христианского взгляда эта торговля просто возмутительная для нравственного чувства. Только разве неверующему еврею свойственно торговать напитками в раннее утро воскресного дня или так каждый раз на пасхальной неделе. И вообще ранняя торговля вином не должна быть; потому что веселие и угощение приличны вечеру или обеду, а не утру;—потому что она содействуете, развитию болезни пьянства, так как нет ничего вреднее в питье вина, если пьют его в ранние часы и натощак. В воскресный же или праздничный день эта торговля, если особенно поселяются с ней, как в селах, вблизи церкви, где больше проходят люди (и не жалеют дорого оплачивать эти места для торговли),—такая безвременная продажа напитков решительно может быть названа осквернением праздника. Почему же? —потому что возможность рано упиться вином, какую предоставляет она, и на какую решаются слабые, оканчивается в селах вот чем: в сельские престольные праздники, на пасхе и в другие общие для всех христиан праздничные дни, до обедни по улицам встречаются поющие песни или уже падающие на землю, а в церкви за обедней далеко не достает совокупности всего прихода.—О, благонамеренный читатель этих наставлений! будь ты, сколько можешь, другом народа на сей раз: оговаривай, обличай недозволенную и гибельную для слабых простолюдинов торговлю вином в ранние часы праздника.

        Излишества в удовольствиях, допускаемые под предлогом праздника

   По слову Божию «в день святый», т. е. праздничный, можно и «ясти тучная и пити сладкая» (Неем.8,10), подобно тому как прилично в этот день одеться лучше, чтоб почтить чистоту праздника,—уместно обновить только что сшитую одежду, чтоб начать носить ее с бытности в храме Божием. Но все это должно быть не иначе как «во славу Божию» (1Кор.10,31), с благодарною мыслью к Богу или с радостью о Божией Матери и святом, в честь которых совершается праздник. А не хула ли это на праздник и не глумление ли над праздником говорить (и сообразно словам поступать), будто праздник Господень для того, чтоб дозволить себе пирование и всевозможные увеселения, будто повеселиться в праздник какой-то необходимый долг, и во всяком случае можно без зазрения совести? Какое это извращение святых дней, и притом—во имя праздника! крестьянин заходит вскоре после обедни (если только был еще у обедни) в дом веселых питей, и—там остается до самого вечера, или же переходит вместе с другими из дома в дом, от знакомых к знакомым, везде угощаясь: после этого ему тем только и помнится праздник, что он попьянствовал. Рабочие, ремесленники, прислуга и разные служащие, которые живут в городах и сравнительно с крестьянином больше зарабатывают себе денег,—после обеда в праздник идут в трактиры и пивные, чтоб там отдохнуть после шестидневного труда. Но что же это за отдых для тела и души? Сидит себе человек за вином или другим опьяняющим напитком,—сидит в продолжении нескольких часов среди табачного дыма, испарений от вина и других вредных миазмов: таким образом по телу, своею кожею и легкими, он воспринимает в себя душный и вредный воздух, а по душе занимает себя какими-нибудь пустыми и безнравственными разговорами. Это ли отдых после трудов? здесь ли возобновление сил на новые труды в будущей неделе? это ли значить помнить и святить седьмой день? (Если уже простолюдин хочет ознаменовать праздник каким либо лучшим напитком, чем вода и квас: то гораздо полезнее было бы ему завести у себя чай или пойти в чайное или кофейное заведение; потому что чай не произведет охмеления, а кофе и нельзя употреблять в излишестве). Горожане и жители столиц, более развитые и состоятельные, отправляются в воскресенье после обеда на такие удовольствия и развлечения, к каким кто расположен и привык и на что каждый более имеет средств: одни идти гулять в общественных садах, другие—слушать музыку или смотреть фокусников, третьи в театр, а четвертые предполагают всему этому картежную игру: и все, закончив так день и возвратившись домой, говорят (хоть и против внутреннего убеждения), что «приятно провели время». Но что же приобретено ими от такого времяпрепровождения для души? чем тут принесена служба Господу Богу в праздничный день?— О, православный христианин! «Время» и без того у нас «прекращено есть прочее» (1Кор.7,29). Не погубляй же праздничных часов на пресыщение и пьянство, на гулянья и зрелища. Иначе ты дальше становишься от христианского упования, чтоб удостоиться вечного праздника в будущей жизни, чтоб вечно на том свете субботствовать.

0

14

Oчень исчерпаемый статья.И как мы спасит? http://o53xo.nnxwy33cn5vs45lt.omg5.ru/2jmj7l5rSw0yVb-vlWAYkK-YBwk=c21pbGVzL3N0YW5kYXJ0L3NjYXJlMi5naWY

0

15

Нарушение праздников в особенности

        Не по христиански препровождение святок

   «Христос на земли возноситеся», поется на праздник Рождества Христова. Все 12 дней, от этого праздника до крещенья Господня, называются «святками» в том между прочим смчсле, что христиане должны проводить их «свято», как бы один день, хотя будничные занятия в промежутки их и не оставляются. В эти дни, пусть пост уже прекратился, и не бывает священнодействия брака. Между тем, тут чего-чего не бывает! Допускают «наряживанья: меняют лицо русского-православного на чужой вид и по племени и по вероисповеданию, например, татарина, турка; даже совсем изменяют человеческий образ на какое либо уродливое изображение, например, зверя, или страшное, например, бесов. Тут преимущественно приурочивают «гаданья» с зачарованьями и подслушиваньем. Тут же бывают такие «игры», которые не только забавляют, но иногда и пугают и не только детей, но иной раз и возрастных. Ко всем этим увеселениям во время святое Церковь не может быть снисходительна тем более, что они остаются у русских от язычества. Когда древние русские покланялись ложным богам, то в числе других богов у них был праздник солнцу, называемый «колядою». Праздник этот выполнялся, между прочим, 24 декабря, т. е. накануне праздника Рождества Христова, и сопровождался песнями, пляской и другими бесчиниями. В язычестве он обходился одним днем, а теперь занимает целую неделю, ту самую, которая называется у православных «святками». Как же несвойственно христианину допускать в своих развлечениях то, что напоминает об язычестве и идолопоклонстве, и в те-то дни, когда идолы погибли (по преданию известно, что когда младенец Иисус Христос, спасаясь бегством от Ирода, вступил в Египет, то все идолы в Египте пали)!— Нет, ты, добрый христианин, убедившись в том, что такие святочные развлечения не Христа славят, а язычество напоминают, не детством отзывают от себя, но часто сопровождаются вредом и для нравственности молодых людей и для здоровья их и для порядка внешнего,—ты после этого отвращайся от них сам и удерживай членов своей семьи.

        Не христианское празднование пасхи (пасхальной недели)

   Это другой у православных продолжительный праздник в году, в смысле же отдохновения от житейских работ и единственный. Хоть работающий имеет часы для своего отдыха и каждый день, во время сна и обеда: но этих отдыхов. этих свободных часов, когда неизбежно и естественно приостанавливается его работа— деятельность, еще недостаточно для тела, а тем боле для покоя души. Если изо дня в день продолжается наша непрерывная деятельность,—полезны и необходимы нам прежде всего целые промежуточные дни для отдыха: то есть, дни воскресные и особые праздники. А затем в продолжение года Православная Церковь щедро удалила уже для полного отдохновения (не то что на святках) целую неделю, на пасxе. Это есть беспримерный праздник на земле: это дни небесной радости для христианина, живейшее напоминание о пасхе вечной и некоторое предощущение покоя и радости в той вечной пасхе, т. е. в царстве небесном. Но столь великая радость праздника, прежде в земной церкви, а потом—как ожидается —в небесной, приобретена не другим чем, как страданиями и смертью нашего Искупителя (1Кор.5,7). Первые христиане и проводили пасхальную неделю в том самом настроении духа, для которого она отделена из недель целого года Церковью. Это видим из пасхального богослужения, из церковной истории и правил соборных. Так они проводили пасху с самыми чистыми чувствами: «очистим чувствия и узрим»; — без всякой вражды между собой: «друг друга обымем.., простим вся воскресением»;—без мирских грешных скаканий, в другом духовном игрании: «веселыми ногами пасху хваляще вечную..., и играюще поем виновнаго»;—среди самого разрешения «на вся» без одуряющих пиров, более всего в пире веры: «приидите пиво пием новое...»; наконец— в утешении от трапезы Христовой: на пасху они, обыкновенно, приобщались (Лаод.соб.14). На пасхальной неделе были запрещены зрелища 6 вселенским собором для той же цели, т. е. чтоб христиане в эти дни «радовались и торжествовали во Христа» (прав.66). Но ныне, напротив, с самого же утра Светлого Христова Воскресения начинают, и так до конца недели, продолжают проводить праздник в одном винопитии, пустом увеселенье и гулянье. Только что произнесут взаимное приветствие, выражающее радость о том, что Христос, распятый и погребенный по-видимому как только человек, ожил—воскрес, потому что быль Богочеловек, истинный Бог,—как только скажут: «воистину Христос воскресе», и — уже сами умирают для жизни со Христом. Безобразно-нетрезвые при встречах своих приветствуют себя этими же словами: «Христос воскресе», и даже повторяют их как бы законное основание к разгулу, когда угощают и угощаются до излишества вином: не смелая ли тут игра в святые слова? Вместо ежедневной бытности у пасхальных вечерень, заутрень и обедень, одни—как в клубах—на все вечера назначаюсь собрания в том или другом роде забав и, естественно, по утру просыпают; другие—как простолюдины и рабочие—то очень рано проходят по улицам с песнями и своей музыкой,—рано, когда другие только что пробуждаются от сна или стоят на утренней молитве и тем самым обеспокоивают религиозное чувство других, то и очень поздно, когда другие уже находятся на постели. Вместо наслаждений таким священным, радостным и доступным во всякое время дня зрелищем, как в церкви открытые царские врата, приближение к глазам всей святыни алтаря,—вместо этого идут в балаганы, чтоб смотреть на смешные представления, или только на качели. которые все-таки показывают детское состояние человека. И так-то вот не умеют оценить драгоценное время напоминающее о вечном праздники в раю, так-то из любителей Христа делаются почти врагами Его!—О, тяжкие оскорбители святой недели! хоть раз, хоть один год, отпразднуйте пасхальную неделю истинно по христиански, и вы почувствуете, что «радость ваша исполнена... и радости вашея никто же возмет!» (Ин.16,24.22).

        Не по христиански исправление именин

   «Ирод рождеству своему вечерю творяше» (Мрк.6,21). Именины это—одиночный или одноличный праздник. Но в нем принимают участие—празднуют своим отдыхом, только не с утра, а с полудня или под вечер,—и другие, кто близок к имениннику. Именинник бывает каким-то торжественным лицом, удостаивается особенной чести от низших и равных себе, и особенного снисхождения от высших или старших. В основании своем (в принципе) все это должно быть потому, что день именин для христианина есть совокупность самых важных воспоминаний и неотъемлемых преимуществ его. Разумеем—рождение его на свет, всегда близкое ко дню его именин, — святое крещение, при котором чаще всего и дается имя, и первое звание его в жизни, как христианина, дающее надежду и право наследовать царство небесное (у магометанина и язычника уже не может быть праздника именин). Истинно-христианский день именин, кроме бытности у всех служб дня, следует проводить так: отслужить молебен соименному святому; гораздо более оживить обращение к нему своей мысли и сердца, чем во все прочие дни года, когда он на каждой утренней молитве прежде прочих святых нами призывается; желать и просить его о том, чтоб сподобил «соединиться с ним и в будущем веке»; повторить чтение жития его или только живее припомнить его жизнь; подать милостыню или сотворить большее этого богоугодное дело, если позволяют средства; приобщиться Св. Таин Христовых. Без сомнения, можно отличить день именин и принятием у себя гостей, обедом или вечером: только трудно совместить с приемом у себя и угощением поздравителей сосредоточенность ума и воздержание языка в том случае, если именинник приступал к св. причастию, о чем гости могут и не знать, следовательно не будут оберегаться шуточных и всяких разговоров с ним.—Но как же на самом деле большею частью христиан проводится день именин? Иные только с вечера успеют выслушать у себя в доме или в квартире всенощную, а затем им уже не до молитвы: другие и этого не выполняют. Утром они намеренно увеличивают часы своего сна, потому что не предполагают среди дня по обыкновению своему отдохнуть. Если они не позаботились раньше выйти из дома к обедне, то и не уходят; потому что принимают поздравителей одного за другим. А там и пройдет час обедни! могли бы они хоть в доме исправить молебен своему святому, но стесняются в этом из-за гостей, которые уже начинают собираться к обеду. Затем, заключают себя на весь день в комнатах, оставаясь с гостями; приглашают музыку, устрояют пляску, угощают других и сами вином угощаются. Что же от такого праздника остается для их духа? когда и как тут занят им свою душу воспоминаниями о Божием даре жизни, о великом счастии крещения, о правах христианина на царство небесное и о тезоименитом святом? когда и как им подумать о прожитом годе и испросить Божие благословенье на новый год, так как без Божьего благословения и не будут иметь всей силы приветствия им поздравителей быть здоровыми, счастливыми и долговечными? когда и как тут им усилить свою молитву к Господу Богу и соименному святому? Будто именинник сам собой имеет имя, а не от Церкви принял его, будто он выше своего христианского имени и нет ему дела ни до соименного святого, ни до тех великих милостей Божиих, которые иным христианам невольно приходят на память в день именин. Так же точно смотрят на состояние именинника и большая часть гостей. Именины с одной стороны—только побуждение созвать гостей, а с другой—повод быть в гостях. — Ты, добрый христианин, не помрачай у себя этого светлого дня шумным пиршеством; старайся тогда выполнить прежде и более всего духовную сторону праздника; если должен будешь принимать у себя гостей,—и тут успевай чаще обращать свои глаза к иконе с горящею пред ней лампадою!

        Опущение молитвословий со святой водой и особых в доме или квартире у себя

   В посланиях апостольских не раз говорится о домашней церкви (Рим.16,4). Дом каждого христианина и может быть малою церковью в том преимущественно смыслов, что в нем истинная вера живущих проявляет себя службою церковных молитвословий чрез священника. Так, например, обязанность каждого православного прихожанина принять в свой дом или квартиру священнослужителей с крестом Господним и со святой водой в праздник Богоявления и в престольные праздники храма; созвать причт для освящения дома или квартиры после перестройки их; пригласить священника, чтоб освятил новую квартиру, чтоб совершил водосвятие или всенощную или молебен по приезд в новый город или в новое селение или пред новою обширною иконою. И эти минуты, когда совершает священник в доме или квартире молитвословие, составляют для хозяина дома духовный праздник: благословляется его жилище, освящаются его комнаты,—не только кроплением святой воды, но и присутствием в них престольного креста и евангелия, курение ладана, после которого благоухание приятно ему слышать, и возжжением многих свеч на особом столе, на остатки которых приятно ему потом посматривать. Между тем есть такие православные, которые и отказывают каждый раз священнику, готовому посетить их с крестом Господним и святой водой подряд с другими домами, и не заботятся сами пригласить его к себе в другое время для домашнего богослужения.—Ты, добрый сын Церкви, люби освящать твою храмину церковным молитвословием!

       
О постах, для которых полагаются свои часы, дни и недели (пощение на несколько часов)

        Питье или ядение прежде окончания обедни в праздники

   Посты не составляют праздничного времени: но они или приготовляют к какому либо великому празднику или сами по себе составляют службу Богу почти всегда совместно с будничною работою или деятельностью. Посему там, где говорится о служении Богу, в особенные времена,—там вслед за воскресными и праздничными днями должна быть речь и об них. На первом месте поставим только краткие говейные часы. Так например, не следует пить и есть в праздники до обедень и прежде окончания обедни. В праздники пост не полагается «во всем его объемы», т. е. и в качестве пищи и в количестве ее и в отдаленности часа, когда принять пищу. Но если качество пищи, как в самый пост, непременно соблюдается, то ослабляются последние требования поста, т. е. количество принимаемой пищи и отдаленность часа для принятия ее. Праздники составляют не дни сетования или печали, но дни особенной радости для духа, особенности милостей Божиих, которые и додаются верующему христианину более в это самое время, чем в простые дни. Но какой же, после этого, смысл иметь пощенье в праздник, если оно между тем бывает выражением печали о грехах? Не один смысл и не одна цель у поста, но несколько. Пощенье в праздники до известного часа необходимо, как подспорье, как товарищ молитве: потому что с одной стороны — первое, чем святится Богу каждый праздник, есть молитва, а с другой—с молитвою имеет тесную, дружественную связь пост (Мф.17,21). Значит и необходимо удерживаться от пищи и питья каждый раз до обедни в воскресенье и праздники, как в часы всецело посвящаемые на молитву. В самом деле, не труднее ли нам обращать к Богу молитвенный дух, если мы поели или только пили до обедни в воскресенье? Затем, следует ли разрешать хоть в этот день на трапезу прежде того времени, ч-м за литургией совершится трапеза Христова, или бескровная жертва? Не лишает ли себя в таком случай христианин права и дозволения принять антидора или просфоры, принятие которых освятило бы его душу и тело? Говорят иные к извинению себя: «привыкли уж мы к раннему чаю или к ранней еде». НО ради этой привычки сливать утро светлого праздника или каждого воскресенья с днями будничными, показывает и невнимание к празднику и детскую зависимость от ничтожной привычки. Ужели же трудно пожертвовать каким нибудь чаем для праздника и для обедни? Даже не приятнее ли устроить для себя такое разнообразие, чтоб раз в неделю не пить утром чаю или не поесть ничего, чем подряд круглый год встречать каждое утро с каким-то нетерпеливым ожиданием чая или куска хлеба? (Отсюда тяготит некоторых неядение и в то одно утро, когда готовится приобщиться Св. Таин). Говорят еще: «не ради одной привычки пьем чай или ежим рано в воскресный день, но и по нужде подкрепить свои силы». Если силы очень слабы или если ожидает кого особенный какой либо труд впереди, до окончания еще обедни,—то это назовем исключением. — Ты, православный христианин, не унижай себя броскостью на ранний чай или на раннее едение в воскресенья и праздники ради того только, чтоб быть покорным слугой своей привычки и не отказать себе в привычном удовольствии.

        Неразличие часов относительно пищи после полуночи на постный день

   После 12 часов ночи настает не только вполне церковный день, но и начинаются естественные сутки. Это уже глубокое утро следующего дня. Мироносицы после полуночи явились у гроба Господня, и—Господь уже быль воскресшим: а Он должен был воскреснуть, по предсказанию пророков и Своему, не в субботу, а в третий день после Своей смерти. И так безразборчивости в столе скоромном после полуночи на день постный не должно быть. Есть скоромные кушанья и до излишества употреблять охмеляющие напитки на среду или пятницу или же на первый из дней поста в счет предыдущего дня, это есть лукавство совести и пренебрежение к уставам церковным. Истинный сын Церкви не допустит себе такой безразборчивости. Скорее же может каждый разрешить на малое питье или еденье скоромного после полуночи с постного дня на скоромный, например, после пятницы на субботу: это может случиться в дороге и при недостатке постной пищи.—Ты, христианин, будь на сей раз «верен и в малом», чтоб приготовить себя на верность «во мнозе» (Лк.16,10) относительно подвига постного.

       
О несоблюдении однодневных постов

        Несоблюдение поста в среду и пятницу

   Постная, а не иная, пища в эти дни принята в православной Церкви от самых первых времен христианства (Петр.алекс.пр.15). В среду пост полагается в память того, что тогда был предан на страдания (продан, обещан на словах) Господь наш, Иисус Христос, а в пятницу—ради самых страданий и распятия Его. Следовательно кто не хочет поститься в сии дни этим малым пощением, как перемена пищи с молочной и мясной на рыбную или растительную, кто совсем безразлично принимает в настоящем случав дни в недели, даже не помнит, когда бывает постный день: тот, кроме непослушания правилам церковным, показывает в себе малое благоговение к искупительной жертве Спасителя мира. Пусть целые посты иной или иная и соблюдают. Но когда среди мясоястия сплошь по средам и пяткам они едят и пьют скоромное: это значит, что разрешив раз на скоромное, уже нисколько не хотят ограничить спою плоть и свое чрево. А между тем прекрасным ограничением для них было бы после нескольких дней мясного стола вдруг очутиться на постной и простой пище, хотя и всего на один день. Такая готовность в каждую пору отказаться от чревоугодия очень полезна христианину вообще для самообладания. (Вместе с тем, по удостоверению медицины, эта перемена в каждой неделе скоромной пищи на постную приносит прекрасную пользу здоровью: она сдерживает сгущение крови, помогает очищению желудка, дает время отдохнуть пищеварительным органам, наконец,—приятно разнообразит пишу)-—Православный христианин, постись «двакраты» в неделю (Лк.18,12): чем чаще будут подобные твои лишения для Господа Бога, тем больше будут твоих приобретений для духа и вечной жизни.

        Нехранение в строгом посте дней: «Усекновения главы Предтечи, Воздвижения Креста и пред праздниками Рождества Христова и Богоявления»

   Постный устав о первом из этих дней определяет: «ниже рыб подобает вкушати, да не сообщницы явимся Иродову чревоугодию». Здесь в одном дне сходятся два воспоминания: рождение на свет Ирода и преставление от света св. Предтечи; последнее событие было последствием первого. Хоть «усекновение главы Предтечи»—праздник: но может ли христианин, поставив для себя в этот день праздничную трапезу, не встретиться мыслью с пиршеством Ирода, которое окончилось кровавою жертвою? Посему для христианина бывает в этот день строгий пост, которым выражается живейшее участие в страданиях и смерти Крестителя.— Относительно второго дня в постном уставе сказано: «сыра и яиц и рыбы никако же дерзнем коснутися». Хоть тем боле воздвижение креста, на котором распят Господь наш, есть праздник и утешение для верующих душ: но в виду креста кто не придет к живейшему воспоминанию своих грехов, которые и вознесли Господа на крест? кто при этот не вспомнить о страстях Христовых? Посему для христианина в этот день также полагается строгий пост. О пощении накануне праздников «Рождества и Богоявления», которое относительно качества или рода пищи одинаково с первыми днями, еще прибавляется; «совершенно ядим по отпуске вечерни». Это, так называемые, «сочельники». Первый из них, или рождественский, дает мысль о вечерней звезде, к которой по преданию может приближаться наше говенье и которая напоминает об усердном исканий волхвами родившегося Христа, как усердно и христианин готовится встретить праздник Рождества Христова; а второй— крещенский приводит на память крещение Господа на Иopдане (по преданию оно последовало так же к вечеру, и вместе с тем—требует, поститься до богоявленской воды.—Христианин! если тебя застигают эти однодневные посты вдруг, как особенно среди праздника святок «сочельники»: то здесь, между прочим, и прекрасный нам с тобой урок не пристращаться к сладким и тучным блюдам.

       
Нарушение недельных постов

        Извращение цели сырной недели

   Сырная неделя вовсе не принадлежит к числу церковных праздников. Предназначение ее: быть легким переходом от мясоястия к строгому посту. В церковных книгах о ней сказано: «сырная седмица установлена свят, отцами ради никоего предочищения, дабы мы не впали в уныние, перешедши внезапно от мясояедения и многоядения к крайнему воздержанию в пище; так же для того, чтоб не было какого либо вреда для нашего тела. Так как пост четыредесятницы строжайший из постов, то Церковь приготовляет к нему дух христиан еще прежде сырной недели своими чтениями и песнопениями, которые пробуждают чувство покаяния. На сырной же неделе она хотела бы подготовить к подвигам поста и самое тело наше. Посему на этой неделе она полагает вообще полупост: «ядим дважды днем сыр и яйца». В среду и пятницу стол в этом же роде предлагается иметь только «единою днем». В эти дни уже и не бывает обедни, уже начинаются великопостные поклоны. Между тем что же? Сырная неделя везде проводится так, что не только не приготовляет к великому посту, напротив—на каждом шагу, как нарочито, разрушает приготовления к нему. Тогда вот каждый день утром делают полуобед, которого раньше не было же и который решительно идет в разрез с поздним ядением и питьем во дни ожидаемого поста, особенно в первые дни его; допускаются пирования, у простых—где случится, а у состоятельных— в домах собственных и в клубах общественных, и— опять сряду несколько дней; делают временные балаганы, где забавляют простой народ и пляской и прибаутками; устрояются искусственные горы для ската по ним, приятного бы только для детской натуры: рядом же с этими пунктами увеселений идет продажа разных снедей и веселых питий, и тут -то истрачиваются те деньги, который могли бы восполнить заработки, опущенные по случаю недельного говенья в пост; наконец придумано столько забав, представляется кругом столько рассеянности, что подобного нет во всякое другое время года. Отличительный же характер этих забав и этой рассеянности на сырной неделе: улица и во многих местах безобразие. И вот привыкших в продолжение недели к такому пресыщению, к нетрезвости, увеселениям и к уличной рассеянности вдруг застигает пост с своим сухоядением, поклонами, покаянием, уединением! Как же трудно и довольно воздержному человеку сделать этот быстрый переход от довольства к скудости, от смеха к плачу о грехах! Отсюда великопостный колокол бесполезно издает смиренные свои звуки, приглашая в церковь к службам первого дня: отсюда тяжелые вздохи о сырной неделе, проведенной беспорядочно; отсюда раздражительность в домашней жизни и скука на все окружающее. Тем более как тяжело невоздержным то людям вступить в велики пост! Отсюда нетрезвость некоторых из них даже и в первый день поста; отсюда вопиющее безобразие масляницы своего рода для извозчиков и прислуги. Боже мой! какое же это извращение благих преднамерений Церкви! какое отвлечение от поста вместо приготовления к нему,—затруднение его для себя во всех отношениях вместо облегчения! И при всем этом никто из тех, которые так проводят сырную неделю,—никто не сознает, что совсем иначе следовало бы проводить ее: не находят тут ничего странного, потому что так уж масляница проводится издавна. Самые бедные, с трудом приобретающие себе насущный хлеб,—и те тратятся на прихоти ее. Не лучше ли было бы совсем не назначать этой приготовительной недели к посту в виду того, что так извращают смысл и цель ее? Но ради существующего зла несправедливо было бы отказать существованию добра: так и ради злоупотребляющих сырною неделею не исключается она, потому что есть же такие для которых она служить приготовлением к подвигам поста.— Искренний сын Церкви! припомним себе на этот раз внезапность Ноева потопа и дней Лотовых. Потоп вдруг застиг людей, которые были «ядущи и пиющи» (Мф.24,38); так и огонь содомский ниспал тогда, как люди «ядяху и пияху» (Лк.17,28). Значит в том и другом случае грозные события с особенною неожиданностью сказались тем, которые были преданы невоздержанию: невоздержание-то, не помнящее Бога, и было обстоятельством, предваряющим столь грозные события. Ах! Если б это сравнение, т. е. внезапности великого поста после увеселений сырной недели с внезапностью тех грозных событий, так подействовало на нас, что мы положили бы твердую решимость на будущее время проводить сырную неделю только по намерениям Церкви, а не по извращенным понятиям и грешным обычаям миpa!

        Рыбный стол и вино в те дин постов, когда нет на них разрешения

   По правилам Церкви те христиане, которые без всякой нужды и без всякого различия дней употребляют в посты, особенно в великий, и рыбу и вино, «в прещение их сластолюбия», не удостаиваются приступить к Св. Тайнам в пасху (Номокан. 225). Эта епитимия была чувствительною для древних христиан, которые кроме приобщения среди вел. поста приобщались и в день пасхи. Ныне она, конечно, не устрашит плохих постников. Но преслушание Церкви не должно ли смущать совесть богобоязненного сына ее? но чрезмерное ослабление для себя поста не уменьшает ли для нас и награду за него и не отнимает ли у него пользу? В самом деле, разве это подвиг поста, если только не едим мясного и молочного, но рыбное и вино дозволяем себе сряду не только в успенский, петров в филиппов посты, а даже в четыредесятницу, среди которой между тем рыбный стол разрешается только дважды: в праздник «Благовещения» и в «Вербное воскресенье»? Это лишь один шаг вперед от решительного нарушения постов. Рыбная пища только менее утучняет тело, чем мясная. Она также не обходится без закалания, или пролития крови, как и пища животная. Велик ли это отказ себе, чтоб не есть лишь мяса, а питаться изо дня в день рыбой и употреблять вино, сколько душа захочет? Говорят: к чему еще такая разборчивость в постном столе? довольно, если ядим постное, а не скоромное». Нет; разборчивость кажется излишнею только при легком взгляде на дело. А в сущности качество самой постной пищи важно; глумиться, например, нечего над тем, что уставом церковным в Лазареву субботу разрешается икра рыбная, но нет разрешения на самую рыбу: найдем разницу и между икрой и рыбой, если всмотримся. В раю что же было запрещено: количество или качество пищи? Не последнее ли, так как мера ядения не была особо указана, но был определен самый плод древа? Иные слагают с себя точное по уставу соблюдение постов «болезнью и особенною слабостью сил». Больным и слабым, действительно, пост ослабляется; так, например, жене, разрешившейся от бремени, дозволяются масло и вино даже на страстной неделе (Тимоф.алекс.10). Только должны бы слабые и нуждающиеся в ослаблении для себя постного устава советоваться со священником: «священнослужитель (сказано) разрешит употреблять... или елей или вино». А когда пройдет слабость, когда укрепится здоровье и вместе с тем уменьшатся труды занятий, как, например, под старость лет: тогда должны бы они снова с постепенностью возвратиться к строгому посту, например, в вел. пост сначала разрешать бы себе рыбную пищу только по субботам и воскресеньям, а потом и совсем отстать от нее, кроме дозволенных дней.—Ты же, верный сын Церкви, старайся соблюдать посты в точном смысле устава! И не будь так слаб в своих правилах, чтоб легко склоняться по просьбе других на рыбную пищу в тот или иной день среди великого поста, когда между тем не был намерен есть рыбы, и дома у себя не приготовлял же ее. А если в точности почему либо не выдержишь поста, то по крайней мере не считай себя правым. Коли не исправен, то и проси у Бога прощения.

        Пресыщение и постною пищею

   В правосл. Церкви пост должен быть соблюдаем не только в качестве пищи, но и в количестве ее. Нужно употреблять самой постной пищи не более, как требуется для поддержания жизни, и по мере понесенных или только ожидаемых трудов; например, рабочим людям извинительно большее количество постной пищи. Посему пост не имеет совершенства, если употребляют постную пищу до пресыщения, до болезни, если придумывают многие постные блюда с разными приправами и сладостями или же в двух-трех постных блюдах бывают слишком невоздержны; если в пост прибегают к разным лакомствам, и так-то каждый день. Святые угодники в посты ели столько, что можно было считать их как бы голодными.—Впрочем мы не смущаем тебя, послушный сын Церкви, если ты иногда бываешь невоздержен или особенно изыскан, соблюдая буквально пост. Не говорим тебе, что у тебя поста совсем нет. Мы назовем тебя добрым постником и за то уже. что ты отказываешь себе, например, в вел. пост, в рыбе и вине, что питаешься, хоть бы и неумеренно, растительными лишь продуктами. Но благословляем тебя соблюдать пост и в самом посте, например, не есть и не пить часто и много.

        Неусердие быть в великий пост на одном сухоядении и однократном только в день ядении, как это предлагается постным уставом

   «Сухоядением» называется пища сухих плодов с хлебом, а иногда и вареная растительная пища, также «укроп с медом», которому у нас может соответствовать чай. Высшая степень его—хлеб и вода. Такой глубокий пост внушается соблюдать среди недель великого поста (Лаодик.50). Тогда же следовало бы есть только однажды в день. Так, например, в первые два дня первой недели великого поста совсем не положено пищи тем людям, которые здоровы и могут вынести такое пощение; в среду после обедни полагается обед, но только из хлеба и вареных овощей: слабым же силами и престарелым летами дозволяется подкрепить себя хлебом раньше, во вторник после вечерни; в четверток опять не положено стола; в пятницу та же трапеза, как и в среду, с прибавлением только разваренного пшена (кутий);—на следующих неделях, кроме суббот и воскресений, полагается употреблять пищу каждый день, но однажды и то не раньше вечера. Вино и масло разрешаются в субботы, в воскресные и праздничные дни среди великого поста. Не говоря о времени, когда произошли такие подробности великопостного устава, мы должны заметить, что правила о строжайшем соблюдений четыредесятницы идут от времен апостольских (Апосмт.прав.68). Св. подвижники, которых и вся жизнь представляла великий пост в строгом смысле, не только со всею точностью соблюдали эти правила о велико-постном пощении, но по усердию выносили гораздо высшие подвиги поста. Между ними были и особые подвижники на сей раз, известные под именем «святых постников», как, например, Иоанн постник, саном патриарх (Четь-мин. под 2 сент.), Симеон дивногорец (- 24 мая), Савва препод. ( - 5 дек.) и друг. Были даже такие, которые, подражая сорокодневному неядению Спасителя, ничего не ели в продолжение 40 дней, как, например, препод. Герасим (- март.4, др.патер. гл.4 сказ.83). — Сын православной Церкви! мы указали тебе строжайшие правила пощения и высокие примеры постничества с тем намерением, чтоб ты тем более устыдился своего уклонения от строгостей церковного поста и старался бы приближаться к точному по уставу посту. Вспомни еще, что и ныне есть такие люди, которые среди своих работ (поденьщинами) по бедности своей питаются одним хлебом и водой.

        Несоблюдение без пищи великого пятка

   «Егда отъимется от них жених, и тогда постятся в тыя дни» (Мрк.2.20). Так предсказал Спаситель о своих учениках, которые и стали поститься в своей скорби, когда Его не стало с ними. Но и мы все также ученики и последователи Иисуса Христа. Посему в день распятия Его у нас и литургии не бывает. Посему в этот день не полагается совсем ни пить ни есть, исключая самых немощных людей. Когда человек поражен каким-либо горем, тогда он. обыкновенно, продолжение некоторого времени не пьет и не есть: так и глубоко-любящим Христа, уже не до пищи, когда Христа бичевали и распяли на кресте, когда живейшее представление Его страстей со всею же живостью сознания приводить нал на память тяжкие наши грехи, за которые требовалось, пострадать Спасителю нашему.—Благочестивый христианин, хоть этот-то один день в году— великий пяток проводи совсем без пищи и питья, или в крайнем случай без пищи! Не бойся, будто заболеешь от такого поста или не вынесешь его. Подольше тогда пробудь в церкви, и—это поможет тебе удержаться от ядения (Древн.патер. гл.4,83). А затем, когда продлишь пост до позднего вечера, тогда ночной сон вознаградит для тебя совершенное неядение и—ты встретишь следующий день (великую субботу) со свежими силами (Таково уже мудрое предусмотрение природы (а она действует по законам Господа Бога), что сон в никоторой мере и в некоторых случаях заменяет питание. Во время сна менее израсходываются питательные соки и позыв на пищу при нем почти замирает (Отсюда некоторые животные безвредно проводят целую зиму во сне)). На следующий же год легче будет тебе провести в таком же неядении этот день и половину великой субботы: хоть год—промежуток времени велик, но— как известно по опыту—на сей раз пост одного дня имеет большое влияние на день другого года.

        Нарушение всех постов, кроме великого, скромною пищею

   «Аще кто не хранит поста святых Апостол и Рождества Христова и Богородицы, в церковь сего да не приемлеши» (Номокан.228), вот суд вселенской Церкви на смелых нарушителей постов! В самом деле, что же это за льготу и преимущество присвояют себе нарушители постов? Все равно православные христиане, все члены Церкви, всем одни уставы церковные, для всех одни права на благодать Божию, одни надежды на царство небесное. Но вот одни соблюдают посты, а другие—нет. Одни лишают себя в пище и питье, а другие все разрешают себе, будто бы им так и следует, будто бы им и взыскания никакого не должно быть ни пред Церковью, ни пред совестью, будто бы подвижничество христианское, которое на сей раз не усердию предоставляется, не под условием: «аще хощеши совершен бытии» (Мф.19,21) предлагается, но предписывается как заповедь, будто оно относится не к ним, а к кому либо иному. Укажут ли на малое будто бы значение этих постов? Нет! все они, т. е. и Петров и рождественский и успенский, имеют свое утверждение в правилах святых соборов (5 всел.56, Гангр.19). Римские католики отвергли их, пожелав остаться с одним великим постом. Но как уж они начали делать себе послабления, то ослабили и великий пост, в качестве пощения, и даже первые дни его, столько строгие у нас в правосл. Церкви, совсем исключили, будто не принадлежащие к св. четыредесятнице. (Да и в физическом отношении каждый из четырех постов в году имеет свое благодетельное значение. Так, Филиппов пост предохраняет от воспалительных зимних болезней; Петров и Спасов весьма помогают переносить летний жар; потому что когда человек питается растительною пищею или рыбою, тогда мало развивает в себе внутренней теплоты; великий пост после строгих дней пощения возвышает цену мясной пищи и, кроме того, дает возможность, животным, особенно теплых стран, выплодить своих детей: между прочим, он должен бы быть сбережением мясной пищи для мясоеда, хотя к крайнему сожалению в некоторых городах, вследствие широкой мясной торговли в продолжение его, цена на эту пищу сильно возвышается после него, когда бывает разрешена эта пища, так что из-за прихотей людей состоятельных, которые и великим постом едят мясное, иные бедные люди и в мясоед отказывают себе в мясном столе).—Ты, православный христианин, подумай о суде церковном, который угрожает нарушителям постов! Не смотри на общий пример в каком либо месте или в кругу каких либо лиц, где даже ни почем считают нарушение постов. Каждый должен поститься для собственной души и каждый за свой труд получить награду от Господа Бога, в будущем свете Даниил с тремя отроками не смотрел же в этом случай на пример вавилонян (Дан.1,8).

        Мясоястие даже и в великий пост, исключая разве двух-трех недель в нем

   «Аще кто не постится во св. четыредесятницу, кроме препятствия от немощи телесныя, да будет отлучен», такова опять воля Церкви о великом посте (Апост.прав.69). Между тем ныне, к горькому сожалению, не мало между православными таких, которые даже и в великий поет разрешают себе мясной стол, для которых круглый год мясоест, которые даже и ту неделю, когда для исповеди и св. причастия оставляют мясные блюда и употребляют рыбную пищу,—и эту неделю считают для себя бременем. (Раньше в правосл. России есть в великий пост скоромное признавалось до того преступным и странным, что на таких нарушителей поста смотрели не иначе, как на жидов: но знакомство с немецкими странами, которые не подчиняются никаким церковным законам, и вольность мысли религиозной приводят вот некоторых к этим смелым нарушениям устава). О «препятствии же от немощи телесныя» здесь и говорить нечего; потому что большею частью самые-то здоровые люди, часто тучные, и едят в великий пост мясную пищу. Если же многие из них не приучили себя к посту с ранних лет, то сами же виноваты. Притом, могли бы они приучить себя во всякое время, если б захотели (препод. Дорофей, приучая постепенно своего ученика, Досифея, к пощению, с 4 фунтов хлеба в день довел его наконец до 12 доли фунта). Иные думают «поменьше есть в посты, да только молочное и скоромное». Заблуждаются! Качество стащи всегда больше производить бед, чем количество ее. Между тем как враг-дьявол не может совсем приступить или с трудом приступает к телу постника, которое охлаждено постною пищею, не может возмутить прохлажденной крови этого человека,—к тем же, которые питаются мясною пищею, и так-то круглый год,—к тем он имеет легкий доступ; потому что плоть, которая не обуздывается пощением, способна к игранию. Да и самый ум и самое сердце человека в настоящем случае, так как не имеют особенной духовной бодрости, легче повинуются искусителю (Лк.21,34). Отсюда не избегают и в великий пост падений плотскою страстью питающиеся в продолжение его мясными блюдами. А что, между прочим, готовят себе эти люди в будущем свете? В свящ. Писании сказано: «брашна чреву, и чрево брашном; Бог же и сие и сия упразднит» (1Кор.6,13). Пищи телесной на том свете, значит, не будет. Между тем они, никогда и нисколько не ограничивая здесь пожеланий своего вкуса и чрева, сильно развивают в себе эту часть природы своей, имеющую совсем погибнуть. Когда душа каждого из них перейдет на тог свет с таким пристрастием и не будет там находить ничего удовлетворяющего чревоугодию,—не будет ли томиться и носить сама в себе муку? Жить придется на том свете духом, хотя и плоть возвратится к своему духу: духовную-то жизнь, а не плотяную только, и нужно бы нам здесь развивать. (И в отношении здоровья мясная пища далеко уступает постной, а особенно растительной. Еще ничего бы, если б тело равномерно питалось растениями и животною пищею. Но исключительно мясная пища дает человеку плотное и крепкое тело, душе же воинственный характер; она производит быстрое кровообращение, густоту и волнение в крови, вообще разгорячает тело, доставляет телу тучность и слишком раздражительное качество, которое особенно располагает к болезням. Совсем противоположно действует постная пища, растительная и рыбная, при частом и особенно при исключительном употреблении ее. Эта пища прохлаждает тело, уменьшает выделение густой крови, предотвращает те преимущественно болезни, которые обнаруживаются волнением крови, жаром в теле, раздражением в разных органах: в этом отношении она особенно полезна для людей полнокровных, молодых, раздражительных, подверженных приливам крови к груди и голов, наконец—и для кандидатов чахотки).—О, православный христианин! ты никогда не мирись не только для себя, но и для других, с тем чтоб можно было и в великий пост кому либо употреблять мясной стол без всякой нужды. Эта угодливость чреву показывает, что чрево берет у человека верх над высшими областями, между тем как оно ни мыслит, ни желает. Ведь над ним возвышаются сначала грудь, в которой живет сердце, а потом—голова, где владычествует ум: как же ему дозволять быть выше груди и сильнее головы?

        Пощение с ропотом

   «Егда поститеся, не будите сетующе... Ты же постяся помажи главу твою, и лице твое умый» (Мф.6,16-17). Слова нет, что пост с первого раза для плоти нашей кажется неприятен, тяжел: плоть с трудом подчиняется ему. Отсюда мы вздыхаем, когда приближаются дни поста,—точно хотят нас увезти куда; скучаем, когда наступит пост; тщательно высчитываем недели и дни, когда окончится пост. Но это отягощение бывает дотоле, пока человек не испытает пользы от поста, как и не ожидает для себя этой пользы, как постится только по внешнему требованию устава или старших лиц. Совсем иное, если кто убедится в пользе поста. А убеждаться может каждый по мере того, как с послушанием будет нести бремя его; потому что от поста облегчается дух, утихают страсти, утончается тело, да и сон легче и скорее. Кто внимательно будет наблюдать за собой, когда постится, — кто вообще решительно обратится к Богу после греховной жизни: тот непременно найдет для себя полезнейшим пост и будет держаться его с возможною строгостью. — Зачем же это тебе, христианин, роптать на посты? зачем произносить брань на постные кушанья? Постясь и жалуясь, ты только убавляешь цену своего подвига.

        Умствования против постов, будто они излишни, или только предлоги к нарушению их

   Указания на пост встречаются во всех книгах св. Писания, Ветх. и Нов. Завета. И самая-то первая заповедь Божия человечеству с видимой своей стороны была о воздержании и посте. А еще раньше—делами миротворения— Господь Бог показал людям разные роды пищи, из которых самый первый есть тот, который составляет теперь для нас строжайшее церковное пощение; потому что прежде явилась растительная пища (в 4 день), а потом рыбная (в 5 день), наконец и мясная (в 6 день). По книге Бытия (Мф.1,29) видим, что в начале пищею для человека были растения, например, плоды с дерев. (Животным же была назначена только зелень. Так. обр. и этот вопросы «от природы назначено человеку равномерно питаться растительною и животною пищею»,—еще не решителен; напротив, перевес в настоящем случае клонится на сторону пищи растительной). Затем,—если о каждом из нынешних четырех постов и не говорится буквально в св. Писаний,—для православного христианина они обязательны вполне потому, что их установила вселенская Церковь, которая есть «столп и утверждение истины» (1Тим.3,15).—В существе дела посты и необходимы и полезны. Они уравновешивают в человеке две природы, телесную и духовную; дают уму трезвенность и чистоту, а сердцу некоторую тонкость и духовность, если только соблюдаются правильно; имеют большую силу на бесов, так что «сей род ничимже может изыти, токмо молитвою и постом» (Мрк.9,29); они — великая помощь христианину в важных событиях жизни (Деян.13,3), в скорбях и трудностях его (Ин.3,10), как знаем из множества примеров по священ. истории; они делают тело способным выносить продолжительные молитвы: тут уже нет гири, которая бы тяготила тело человека к низу. Как же после всего этого неосновательны возражения против церковных постов! Возражений и немало. Только все эти возражения давно уже известны Церкви и не представляют ничего серьезного. Напрасно каждый из возражателей думает про себя, будто говорит что-то новое и неопровержимое. Нет; несоблюдающие постов, если еще оспаривают и осмеивают их (иные отсылают их от себя с презрением к духовенству да простонародью, которые будто теперь единственные постники), — эти люди только «прибавляют грех ко греху». Забыли они слова Самого Спасителя: «да не когда отягчают сердца ваши объядением и пиянством» (Лк.21.34). Особенно легкомысленное рассуждение то, будто «посты ныне не современны». Ужели это средство к ослаблению плотских страстей, указанное евангелием и апостольским учением, перестало иметь свою силу? ужели плоть человека, поврежденная грехом, изменилась и не воюет более против духа?—Затем, и все предлоги к нарушению или только к крайнему ослаблению постов, как-то: «негде взять постного стола, дорог он, слабы мы силами (будто и все ныне сделались больны!), желудок не принимает постной пищи, здоровье упадает от поста»:—все подобные предлоги не вынесут в применении к каждому нарушителю постов строгого испытания. Относительно, например, здоровья посты всегда были другом здравия и задатком долговечности. В медицине теперь сознают, что растительная пища больше всего располагает к долговечности: собственно диетой врачи назначают более растительную пищу, чем животную, например, так почти во всех острых и хронических болезнях. Жития святых показывают, что великие постники проживали по сто лет и более. Есть даже целые племена, или народы, которые не употребляют совсем животной пищи, но питаются по условиям своего климата и местности одними растениями.—Нет! Ты, сын православной Церкви, никогда не допускай ни возражения ни посмеяния на церковные посты. Лучше же тебе покаяться пред Богом в грехе несоблюдения их, чем еще оспаривать несомненное и святое.

        Отвлечение других от поста убеждением, примером и в хлебосольстве

   «Ядый не ядущаго да не укоряет» (не уничижает) (Римл.14,3). У греха есть несчастное свойство: увлекать с собою других. Это свойство особенно показывают не соблюдающие постов совсем или только во всей строгости их. Так, одни упрашивают ослабить говенье (например, в великий пост поесть рыбы или пить вино), — говорит: «ешьте-пейте; ничего, Бог простит; я на себя принимаю ваш грех». И когда нетвердый постник согласится с этими советниками, они считают эту уступку приятным угождением себе, благоволят за нее. Другие совершенно знают, что если они первые нарушат или ослабят пост, то и прочие последуют их примеру: так. обр. из-за своего удовольствия или прихоти, в которых могли бы отказать себе, они отвлекают от поста тех, которые не думали нарушить его или ослабить; так, например, неосторожно поступают старшие в семье. Третьи, пригласить к себе гостей, без разбора подают в постный день скоромные блюда; а когда гость-постник отказывается от их блюд, то бывают недовольны. Четвертые, приняв к себе квартирантов, не приготовляют постного стола для желающих хранить постные дни. Всего чаще в гостиницах по средам и пятницам не запасаются постными блюдами, между тем как не должны бы отказывать никому в своем столе, потому что уже взялись доставлять его за плату. И во всех этих случаях поступают люди не по нужде какой, а только по легкому взгляду на пост, или чтоб не им одним быть нарушителями его.—Ты, сын Церкви, хоть бы сам и неточно соблюдал посты, не привлекай к этой неточности других, но порадуйся за ближнего, который строго постится; и уважь его и окажи ему возможное содействие соблюсти пост, как он хочет (Когда братья Макария узнали, что он один стакан вина, которым угощали его, дома не пил целый день воды, то и не стали более предлагать ему этого угощения (Четь-мин. под 19 янв.)).

        При посте телесном нестяжание себе поста душевного

   «Не такового поста (т. е. чтоб судиться и производить между собой ссоры). Аз избрах... но разрешаяй всяк союз неправды», обличает от имени Божия пророк Исаия (Ис.58,4.6);» покрых постом душу мою» говорит о себе Давид (Пс.68,11), т. е. как тело все от строгого поста покрывается особенною сдержанностью и цломудрием, так и душа вся от умного поста остепеняется; «постяся телесне постимся и духовне», поется за первой же великопостной обедней (Стих.на веч. в среду). Что же составляет душевный пост? Безгневие и смирение: так Давид посредством пощения смирял свою душу (Пс.34,13).—Чувство раскаяния во грехах, раздрание своего сердца, а не вретища только: Ниневитяне к посту присоединили покаяние, и—спаслись (Иоанна, 3,10). Усиление молитвенного подвига,—между прочим в великий пост выполнение и на домашней молитв поклонов со стихами «Господи, владыко живота моего...»; так Апостолы пред избранием Павла и Варнавы на миссионерскую проповедь не только постились, но и усиленно молились (Деян.13,3); так все святые Божий в посты усиливали и без того непрестанную свою молитву.—Дела милостыни и вообще доброта к ближнему: так постник Корнилий, будучи еще язычником, творил при посте своем и милостыни (Деян.10,30). Но кто постится только для того, чтоб поститься, чтоб не иметь упрека в своей совести или переговора со стороны других, будто он не соблюдает постов; кто не заботится ни об одном из сказанных видов душевного поста, и так-то поставил себе правилом или привык поститься всегда, во всякий пост, или еще сверх постов, например, когда по особенному обету не ест совсем мясной пищи: такого человека мы встречаем еще более жестким, расположенным к гневу, к гордости, к осуждению ближнего и к тому, чтоб соблазняться поведением других, положим, он не ест мяса, но «снедает своею злобою или клеветами брата» (изречение св. подвиж.). Словом, постное голодание одним телом, без духа и теплоты сердца, развивает в человеке гораздо сильнее те страсти, которые носят на себе характер духовный. Отсюда замечаем, что некоторые неумные постники во время поста сердятся более, чем в другую пору: и бесы ведь ничего не едят, а исполнены злобы.— Ты, православный христианин, не будь односторонним в посте, не поставляй его исключительно в пище и питье до мнительности такого рода, будто и кусок сахара в пост нельзя тебе употребить с чаем, яко бы скоромный, но имей попечение о посте душевном. Впрочем и не слушай разговора тех, которые под предлогом поста душевного пренебрегают телесным постом: у этих людей уже не найден ни того ни другого поста.

        Опущение в посты чтения книг божественных и духовных

   «Собрашася сынове израилевы в пост и чтоша в книге закона... четверицею в день» (Неем.9,1-3). Чтение в посты священных и духовных книг прямо требуется церковным уставом. Сюда относятся книги «Бытия и Притчей, беседы св. Ефрема сирина, лествица Иоанна, студиты, житие Марии египетской», а также сочинения, которые помогают покаянию, например, «исчисление грехов против десяти заповедей», и приготовляют к благоговейному принятию исповеди и св. причащения. На страстной же неделе нужно слушать в церкви св. евангелие или же дома прочитывать его,—занимать себя по какому-нибудь толкованию или размышлению страданиями и предсмертными беседами Иисуса Христа, которых верующая душа читает и не начитается.—Христианин! пользуйся для духовного чтения. особенно временем постов; потому что в посты дух боле приспособлен к этому чтению, тогда он скорее возлетает к небу.

        Светские увеселения и удовольствия в посты, особенно великий

   «Плакахом вам, и не рыдасте» (Мф.11,17). Подобно этому кто и на зов Церкви плакать о грехах отвечает весельем и смехом, кто нисколько не различает трогательных дней поста от мясоястия,— тех как бы и не остается больше ничем трогать. Искренний пост требует, чтоб все органы и члены нашего тела постились; так например, для глаз постом должно быть не услаждать их очаровательными и соблазнительными картинами; для духа—не ласкать его нежными звуками музыки и светским пением, которые расслабляют душу. Искренний пост требует также отказывать и духу в суетных развлечениях, как например, чтение светских повестей, игра в карты. Особенно в такой строгости православные христиане должны проводить великий пост, от первого и до последнего дня его. Великий пост есть время всенародного говенья, всеобщего покаяния, или духовного траура. Господь наш в продолжение этих дней и ночей, за которыми (т. е. сверх четыредесятницы) следуют уже дни Его страданий,—во все это время не пил и не ел. Если мы—говоря о большинстве по своей немощи не можем удержаться от питья и ядения и на один день и на одну ночь великим постом: то однако можем совершенно остановить мирские увеселения. Церковь ограничивает в великий пост даже чистые духовные радости; так она не совершает среди недель его полной литургии с пением «милость мира»,—той литургии, за которой душа христианина всегда чувствует на себя влияние какого-то торжества. Требуя проводить в подвигах говенья весь пост, а не некоторые только недели его, как первую и последнюю Церковь в этих видах в самой средине великого поста выносит крест и полагает его на налое. Как во время брани пред глаза воинов, которые начинают ослабевать духом и силами, поднимается воодушевляющее их воинское знамя: так и Церковь выдерживающих в строгом говенье всецело великий пост подкрепляет, успокаивает воззрением на крест, показывая его православным. (Крест на налое в это время, по преднамерению ее, вовсе не бремя на плечи, которое бы и слагалось с плеч вместе со снятием его с налоя, но ободрение для добрых постников) Между тем, оставляются ли в посты светские увеселения? О! тут даже и о великом посте нужно сказать: «плакахом вам, и не рыдасте!» Церковь вся коленопреклонилась и слушает умилительное пение: «да исправится молитва моя...»— а в некоторых домах в эти часы занимаются музыкой то в виде урока, то собственно для удовольствия. Церковь своим звоном призывает к вечерни для припадания на землю с молитвою: «Владыко многомилостиве...»:—а в это время иные отправляются на загородные катанья, где бывают своего рода припаданья (танцевальные в гостиницах). В церкви поется: «покаяния отверзи ми двери...»:— а в мире широко отворяются двери в дома увеселительных собраний и даже в театры. Не похоже ли это на то, как прийти бы на похороны и здесь шутить и веселиться? не разрыв ли это с церковью, членами которой, однако, не перестают числиться поступающие так? (Действительно быль пример в древней церкви, во времена св. Златоуста, что многие пошли и на страстной неделе в театр. Но то было вскоре после язычества, в котором получили свое бытие театры и от которого в верующих христианах еще оставалась сильная привычка к посещению театральных представлений. Св. Златоуст и вопиял против этих ругателей над великими и печальными днями, много раз повторяя к ним в своем обличительном слове: «можно ли это стерпеть? можно ли снести...? забыв важность поста, вы отдались в плен дьяволу. Можно ли это стерпеть? можно ли снести?» (В сл.против зрелищ). Но, конечно, мы должны «простираться» в христианском благоговении и благоповедении «в предняя», а не припоминать на сей раз «задняя» (Фил.3,13). О, «людие мои» православные! «что сотворих вам или чим оскорбих вас?» (Мих.6,3)— невольно слышится через Церковь этот голос Самого Господа в виду всяких увеселений, и даже театральных, великим постом.—Ты, православный читатель настоящих правил о христианской жизни! не мирись даже и мыслью с тем, будто можно одним членам семьи церковной веселиться и ликовать, когда другие по зову Церкви, сетуют о грехах. И не только тебя, наперсник наш, Церковь оберегает на сей раз, как и на всех путях жизни, желая тебе душевного спасения; но и «расточенная чада» (Ин.11.52) она собирает и рада бы до одного собрать к вечному спасению. С Божиею помощью сохраняй все положенные ею посты и во всех отношениях, т. е.: «и в качестве и количестве пищи; и в часах, когда нужно принимать пищу; и по телу и по душе; и чтением духовным и ограничением себя в суетных развлечениях!» Прийми к сердцу такую мысль, что православие в России потому, между прочим, доселе оставалось и остается еще крепким, что утверждается на четырех постах, как бы на четырех столбах, вместо одного столба—как у католиков,—и то ослабленного. С глубоким убеждением остановись на той мысли, что посты-то каждого года, если христианин проводит их в строгости, достойно приготовляют его к вечной жизни и окажутся там для него самым лучшим временем во всей его земной жизни!

0

16

Заповедь 5: «Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет и да долголетен будеши на земли»

  После Бога почитай и люби родителей, а за ними тех, которые тесно разделяют с тобою жизнь с какой либо стороны.
   Эта заповедь, пятая по числу, но первая в отношении к ближним, в особенности «широка зело» (Пс.118,96). Из ближних более всех имеют право на уважительность и любовь нашу родители наши, на которых в свою очередь лежат важнейшие обязанности к детям. Затем, в ближайшем к нам отношении находятся лица, как либо заменяющие для нас родителей, например, старшие в семье, воспитатели, учителя и т. д.; а потом—тесно разделяющие с нами жизнь домашнюю и общественную, и наконец— отцы в духовном смысле.

       
Грехи детей

        Холодность к родителям

   «Матерних (родильных) болезней не забуди» (Сир.7,29). Одни только животные по прошествии некоторого времени забывают и совсем не узнают тех, которые родили их. Человеческая сыновняя любовь так естественна, что это есть первое чувство, которое возникаете в человеке от младенчества его, первая добродетель, для которой развивается его сердце: любви к родителям не заменить вполне или не должна бы заменить никакая другая любовь, кроме супружеской (если кто вступит в законное супружество). Итак грех не чувствовать и не выражать привязанности к родителям; например: непохвально во время разлуки с ними в некоторой мере не тосковать о них и совсем не писать к ним, а встретившись с ними после разлуки чуждаться горячих ласк их; нет, очевидно, сыновней привязанности в том, когда сын для службы или должности избирает себе отдаленную от родителей местность, а затем, поступив от них вдаль, не старается при первой же возможности переместиться к ним, тогда как без всякой потери мог бы проходить ту же службу или быть на том же частном занятии и при них. Явная холодность—редко ходить в дом родительский, отделившись от него; явное отсутствие сыновней преданности—не защищать родителей пред другими, когда неправильно о них думают и отзываются, между тем как детям (взрослым) более известны их свойства и намерениях в действиях,— не употреблять законной защиты или ходатайства за них и тогда, как их прямо обижают; противно сыновней любви не оберегать родителей от малейшей досады и неприятности, говоря или делая то, что, как известно по характеру их, не понравится им, да и не должно понравиться всякому благомыслящему; несогласно с сыновнею любовью— не быть только предупредительным к родителям; но, всего хуже, говорить, будто «и совсем не за что питать к отцу—матери чувство привязанности, будто долг их был воспитать тех, которых они родили». В последнем случае выражается уже самое низкое чувство со стороны сына или дочери. Одна жизнь есть такое благо, за которое дети никогда не могут отплатить родителям равным благодеянием (Сир.7,30). Прежде чем дитя родится, сколько забот и осторожности должна иметь мать, чтоб сохранить его утробную жизнь! сколько мук должна вытерпеть мать при рождении младенца. А затем, не родителям ли своим человек обязан сохранением своей жизни в детстве, знанием первой молитвы к Богу и т. д.?

        Непослушание воле родителей

   «Чада, послушайте своих родителей о Господе: сие бo есть праведно» (Еф.6,1). Праведно, или справедливо, это во всех отношениях. Так: ведь нет древнее и естественнее власти, как власть родительская: отцы, как вместе с тем главы семейств (патриархи), явились раньше, чем стали известны народные правители и цари. Так. образ, они для детей лица священные, или как приставники от самого Бога; в их воле, которая (за редкими исключениями) бывает к детям доброжелательная,—дети могут видеть для себя выражение воли Божией.—Долг сыновнего послушания им в слове Божием и поставляется, можно сказать, рядом с богопочтением; например, Господь Бог даже отказывается от принятия той жертвы, в которой дети отнимают что либо необходимое у своих родителей под предлогом дара, или жертвоприношения Ему (Мф.15,5-6). Сын непослушный в доме родительском и нигде не будет послушным, уступчивым, — ни в службе, ни в частной жизни, ни в общежитии (2Тим.3,2). В доме родительском, пока он не вышел в общественную жизнь, для него начальственные лица только отец да мать, и приятна ему должна бы быть такая зависимость: а потом пять-десять человек вдруг может быть будут предъявлять ему исполнение своей воли,—выражать пред ним по праву свои требования. И вот, если он не привык беспрекословно исполнять волю только двух естественных для него начальников—отца и матери: то как же тяжело покажется ему покоряться воле многих посторонних для него лиц, но влиятельных на его судьбу!—Добрые и умные родители так много делают для своих детей, столько перенесли и переносят ради детей изнурительных забот, бессонных ночей, что им принадлежит неотъемлемое право требовать, чтоб дети исполняли их волю, например в выборе звания или службы.—Но если родители и порочны или сами не исполнили какого либо важного долга в отношении к своим детям: этим не уничтожаются их права над детьми, только бы они требовали от детей законного; за то в этом случае сыновнее послушание получает еще большую цену. Или если дети сделались уже самостоятельными, сами имеют детей,—все же они в отношении к родителям не перестали и до гроба не перестанут быть детьми, а так. обр. не освобождаются от сыновнего послушания: только в это время послушание их теряет характер безусловной зависимости. Словом, послушание родителям такая естественная и священная обязанность, что непокорность, упорство пред ними, когда они благонамеренно и согласно с законом Божиим чего либо требуют или к чему либо убеждают своих детей, или непризнание совсем над собой их прав числятся между признаками «последних времен» (2Тим.3,2). Отсюда и суд Церкви непокорным детям самый грозный: «иже... родителей своих в коей вещи благочестивой преслушаяй, при животе и при смерти проклят да будет» (Номокан. Пр.114). О, какой же это страшный грех—непокорность, противление родителям!

        Грубое обхождение с родителями, укоры им и злословие их

   «Всем сердцем твоим прославляй (почитай) отца твоего» (Сир.7,29). А некоторые не хотят даже назвать отца—мать как следует или избегают того, чтоб часто называть их отцовским именем, в котором между тем ни на волос нет ничего излишне-присвоенного ими (так вместо слов: «батюшка... матушка...» в разговоре с родителями они обращаются безименно: «вы, ты...» или только говорит: «послушайте»). Как грубо это! Затем, грех не отдавать родителям того особого почтения, какое выражают к ним и посторонние лица по особенному их званию и которое вдвойне требовалось бы от детей: именно—не принимают у отца, имеющего сан священнический, рукоблагословения при свидании и прощании с ним. Грех, встречая или провожая у себя отца—мать, даже не встать перед ними на ноги по гордости. Грех отвечать им колко, с криком, с насмешливой улыбкой или в насмешливом тоне. Грех без всякой нужды противоречить им. Грех только лишь с угрюмым взглядом обращаться к ним, только лишь не выражать к их положению особенного участия, вообще—не показывать пред ними ласк: сыновня ласка заметим, особенно желательны родителям под старость лет их; тогда это великая отрада для родителей.—Грех делать родителям укоризны за их недостатки, и с одною только целью завинить их, без искреннего намерения послужить к исправлению их от этих недостатков, между тем как они терпели же слабости самих детей, были же снисходительны к детям, когда дети в отрочестве досаждали им своим упрямством или шалостями. Грех подобным образом укорять родителей за случаи их забвения или за неосновательные в чем либо рассуждения или за странности какие, что легко встречается в них тогда, как они оскудеют памятью и даже разумом своим (Сир.3,13). Грех осуждать их, или переговаривать в своем семейном кругу, между братьями и сестрами. Грех особенно упрекать их напрасно, например в скупости на одежду для детей, между тем как для больших обнов детям они не имеют средств, не говоря уже о том, что каждое и малое сбережение, которое осталось бы от них, пошло бы детям же. Грех особенно укорять родителей в духовных делах их: например, в богомолье, в милостынях,—когда по поводу этих дел посторонние лица (мир) глумятся над ними и ропщут на них. Все эти виды непочтительного обхождения с родителями отнюдь не мелочь, и не извиняются со стороны детей ни близостью или короткостью отношений к ним отца—матери, ни малою развитостью родителей, ни такою надеждою, будто добрые родители не взыщут за грубость с единственного может быть сына или дочери. А также нечего оправдывать свою неласковость угрюмостью и молчаливостью самих родителей: например под старость лет родителям и свойственно быть угрюмыми или молчаливыми вследствие забот, болезней, огорчений в жизни; а зачем же молодым-то детям смотреть на это и платить в отношении к родителям намеренно тою же монетою?—Наконец, когда грубое обхождение с родителями доходит до ругательных слов, прямо в глаза или заочно (у иных с скверною матернею бранью или только в присутствии других—малых детей их); когда сын или дочь, по примеру Хама, посмеиваются над родителями в том или другом положении их, когда порочат родителей пред посторонними лицами или в постороннем доме, разглашая об них худые вести;—тогда припоминается древний закон: «иже злословит отца своего или матерь свою, смертию да умрет» (Исх.21,16),—закон, который и в Новом Завете повторил Господь Иисус Христос (Мф.15,4). За это самое «погаснет светильник среди глубокой тьмы», т. е. дерзкий сын будет жить как в непроходимой темноте, нигде не найдет себе счастья (Притч.20,20). И так горе дерзким детям!

        Пренебрежение родительскими молитвами и родительским благословением

   Между тем сказано: «зане молитвы родителей утверждают основания домов» (Мол. при венч. вт.); «благословение отчее утверждает домы чад» (Сир.3,9). Кто имеет у себя отцом человека благочестивого или матерью—женщину богобоязненную; тот прямо может смотреть на свое благополучие, как на плод усердных молитв об нем отца или матери.—Благословение же родительское столь дорого, что Исав, и не совсем благонравный сын, поднял громкий и жалостный плачь, когда узнал, что вместо него воспользовался благословением брат его (Быт.27,34). Важная эта тайна, почему молитвы и благословенье родителей сильно действуют. За болезненные труды родителей по рождению и воспитанию детей Господь Бог дает им награду: «проявлять особенную благодетельную силу на своих детей там, где они уже легкое выполняют, т. е. когда молятся только за детей или благословляют дитя словом-рукою». Они—родители, несомненно, бывают орудиями творческой и промыслительной силы Божией в отношении к своим детям, и отсюда— урок для детей видеть в них божественную к себе благость, всеблагий промысл о себе Отца небесного. Да и самое имя отца Господь Бог, так сказать, уделил от Себя земным отцам, будучи сам отцом единородного своего Сына; потому что это имя не с человека или от человеческих рождений заимствовано для Божества, а собственно от вечного Божества перешло к людям (Еф.3,14). И так не разумны и грешат пред Богом дети, если даже и не представляют себе, что о них молятся каждый день родители, если не признают особенной силы молитв родительских за них в особенном каком либо положении своем, если не желают с чувством благодарности прододжения этих молитв. Тем боле злонравны и оскорбляют Бога такие дети, которые смотрят на родительское благословение, как только на обряд, которые и не думают видеть для себя никакой потери, если не будет для них родительского благословения,—которые, наконец, угрозу быть лишенными благословения называют одним «запугиванием». Посему участь таких детей оказывается часто к худшею участи Исавовой.

        Немоление со своей стороны о родителях и произношение на них самих проклятия

   Когда дети (пусть и несовершеннолетние, но уже понимающие), не молятся о здравии и долголетней жизни родителей: это значит, что они не дорожат собственным своим благополучием; потому что в здоровье родителей они должны видеть обеспечение своей участи. А молитвы о родителях детей вполне возрастных или самостоятельно живущих, как во всякое время, так особенно в день именин отца или матери за литургией, за молебном, должны быть выполняемы еще более с искренним побуждением; потому что эти дети вполне же могут сознавать, что родители—первые в мире для них благодетели, а жизнь и здоровье—первое счастье для каждого человека;—еще потому что чем далее здравствуют родители, тем приятнее детям слышать от них живые предания как о своем детстве, которое в свою очередь приятно вспоминается за свою невинность, так и о жизни их самих и, наконец, о дедах или дальнейших предках, Возрастные дети должны молиться не о здоровье только или долголетии своих родителей, но и о том, чтоб родителям их достигнуть вечного спасения. Что же до отцепроклятия, то оно свойственно только самому злому сыну: «чадо зло клянет отца, и матерь не благословит» (Притч.30,11). Оно показывает в сыне или дочери даже чудовище злости и, без сомнения, не имеет своей силы, а обращается на голову того же, кто произносит его.

        Бегство от родительских наставлений или же скорое забвение их наставлений

   «Не отрини заветов матери твоея» (Притч.1,8); «чадо! помяни заповеди моя, да не изгладятся от сердца твоего» (Тов.4,19). Так как родители, «прожив свой век», приобрели много опытности, и так как к ним-то ближе, чем ко всякому другому, относится счастье и несчастье их детей, следовательно, советы и наставления их детям не могут быть не искренними: то долг детей верить их совету, а не предпочитать им посторонних советников, хоть бы иногда совет их было совершенно в разрез советам последних;—долг детей просить родительских наставлений на каждое такое дело, которое ново и при новости своей весьма важно или только представляется сомнительным и затруднительным. Особенно так дети должны обращаться к своим родителям до совершеннолетия своего или до выхода из опеки их. Но где же внимание и доверие родителям (и по видимому нисколько не оскорбляя их)— бегать или уклоняться под разными предлогами от разговора с ними, как только они хотят дать совет, как намерены сделать замечание, как начнут беседовать о духовном, чтоб предостеречь детей от суетности и вольности, от ошибок в действиях? или где искренность сыновняя — отделываться от родительских наставлений одним молчанием, не убеждаясь в душе этими наставлениями? Равным образом вина—завтра же забывать, что вчера было сказано родителями в урок и на что изъявлено сердечное сочувствие,—вина не помнить того, против чего родители с особенною заботливостью убеждали (например не курить бы табаку, не есть по постам скоромное). Можно еще забыть, что либо другое или слова посторонних лиц, но не заказ родительский. Нет; добрые отеческие советы надобно помнить и после смерти отца.

        Выходы или отлучки из дома без ведома родителей

   «Или не жезл руки нашея есть внегда входити (сыну нашему) и исходити пред нами», говорится в свящ. книге Товита (Тов.5,18). Да; дети—особенно несовершеннолетние—не иначе должны пускаться на каждый свой выход или выезд из дома, на каждое свое свидание вне дома, как спросившись у отца или матери, а за отсутствием того и другого из родителей, у старшего в семье; они должны так делать тем более, если сами родители требуют спрашиваться у них и если отлучка предполагается продолжительная, на несколько часов или дней. Совершеннолетние же дети, живущие в доме родительском, по крайней мере, могут сказываться о себе: куда и на сколько времени они отлучаются? Это необходимо частью для родителей, которые могут понуждаться в их послухах во время отлучки их. Но более необходимо и полезно это для самих детей. Когда каждый шаг из дома дети будут делать с позволения или только с ведома родителей, тогда они больше будут чувствовать свою зависимость от родителей: а такое чувство и естественно и для доброго сына или дочери приятно:—тогда каждый же шаг будет сопровождаться для детей родительским благословением, след. большим успехом; тогда меньше будет допущено ненужных или вредных отлучек, пустых свиданий. Как спокойно идти или ехать куда либо с такою мыслью, что родители о том знают и на то дали позволение! Но грешат, грешат дети, если по самоволию, по гордости или дерзости отлучаются из дома родительского без всякого спроса. Не возвращаясь иной раз до позднего вечера, а иногда и несколько дней,—положим только с прогулки или отдыха, они тем наводят на большое беспокойство своих заботливых родителей.

        Неправильные, уничижительные отзывы о строгости и взысканиях со стороны родителей

   «Безумный ругается наказанию отчю» (Прит.15,5). Строгость и наказания родительские также необходимы до совершеннолетия детей, как неизбежен в людях первородный грех и как необходимо противодействовать почти на каждом шагу проявлениям этого греха в детях. А что, действительно, и малолетние дети по природе своей склонны ко греху,—пример этого можно видеть особенно из злого чувства зависти, которое нередко и в детской натуре обнаруживается; так, зависть замечалась даже в молочных братьях (значит—в младенцах), которые питались одновременно грудью своей матери. Эта прирожденная наклонность к злу, существующая в детях только в возможности, или как только затаённая способность и сила, и легко пробуждается в них, легко переходит в действительные злые чувствования и деяния; если к тому и другому греху они будут иметь поводы, внешние впечатления. А как все такие поводы и впечатления не могут быть устранены от детей, и следовательно, зачатки прирожденного зла, в силу их, без труда могут развиваться в детях, например, ложь: то мало одной внимательности и осторожности в обращении с детьми; чтоб они не усвоили себе чего либо худого; нет,— требуется и насильственное удержание их от зла. Сам Господь Бог, воспитывая человечество, употребляет наказания, и когда Он наказывает кого, это признается доказательством или признаком Его отеческой любви (Евр.12,6). И так называть строгость родителей злоупотреблением их власти, капризом их характера, настоящим тиранством, вредною системою устрашения или же объяснять их строгость одним невежеством их,—тоже своего рода невежественность и решительная несообразность с делом. Напротив, должны дети оставаться благодарными за родительскую строгость, как за время первоначального воспитания своего, так и в последующем затем времени: «аще жезлом биеши (сына), не умрет от него» (Притч.23,13). Пусть иногда и при строгости не выходит умным сын; но без строгости он вышел бы еще хуже. А потом, если б и действительно отец—мать допускали иногда излишние или неправильные взыскания, если б увлекались чрезмерным гневом при наказании или только по поводу гнева - то своего, происшедшего может быть от посторонних причин, и наказывали,—дети не должны мстить им за это впоследствии времени холодностью, упреками, жалобами пред кем либо. Почему не должны?—Потому что и суровая строгость в родителях бывает невинною, так как происходит от любви к детям; если иногда и очень строго, круто поступит отец с виновным сыном или с виновною дочерью,—этим показывается только то, что он разом хочет остановить зло, но уже никак не равнодушно или беспечно относится к злу; наконец, кто неумолим к своему отцу или матери, злопамятствуя на несправедливости их к себе при воспитании, тот к кому же и когда будет снисходителен?

        Без нужды отделение от дома отцовского

   «Отче! даждь ми достойную часть имения... И не по мнозех днех... отъиде на страну далече» (Лк.15,12-13). Подобно блудному сыну поступают все те, которые отделяются от дома родительского совершенно без нужды и против желания родителей, по исканию себе одной свободы, только в угоду молодой жене или тестям. Нередко и эти дети то же самое испытывают, что испытал блудный сын. Отделившись от отца, они терпит различные нужды и неудобства в своей жизни или в помещении; не в силах бывают жить особым хозяйством; а если раньше вели себя слабо, то еще более ослабевают в поведении. Зло на этот раз бывает ответственнее, что часто и родители, оставленные одни, затрудняются в своем домоводстве или только скорбят о жизни врознь с детьми.

        Оставление беспомощными родителей в несчастье их, в болезни и при старости лет

   «Коль хулен оставляяй отца» (Сир.3,16). Грех покинуть отца в несчастье каком либо, например, когда бы он, препровождаемый за свои преступления в ссылку, желал проститься с сыном или дочерью, а дети по стыдливости или в чувстве презрения не хотели бы прийти к нему: «не славися в безчестии отца твоего», сказано (Сир.1,10). Грех также покинуть родителей в болезненном их состоянии, — не лечить их, когда есть возможность полечить, не ухаживать за ними во время болезни: не покидали же они сами детей, когда дети были слабыми младенцами, — ласкали и утешали они детей, когда дети скучали; да и болезни их, может быть, пришли от детей же, т. е. после трудного деторождения или трудных заботь и работ, чтоб пропитать и воспитать свою семью. Отказывать же родителям при старости лет их в пище, одежде и помещении у себя (пускать по миру) или же (всего чаще) пропитывая их роптать, что они долго живут и отягощают своим содержанием, повелительно или с высока обходиться с ними, как своими нахлебниками, да и пропитывать-то их и помещать где либо с прислугой и в самом последнем уголке, дома,—все это какое низкое своекорыстие и неестественное жестокосердие! Нет; нужно бы помнить что беспомощные и престарелые родители естественно возвращаются к младенчеству, и дети должны быть для них тем же, чем они были для детей в младенчестве последних. Нужно бы дорожить в своем доме сокровищем, которое на сей раз составляют для детей престарелые или убогие родители; рады были бы сын и дочь потом, т. е. как умрут их родители, успокоить их, но уже некого будет покоить. Нужно бы христианину не забывать того примера, как Господь Иисус Христос, когда уже висел на кресте и сам весь был в болезнях, выразил заботу об осиротевшей своей Матери (Ин.19,25-27). Кратко: постыднейшее это дело покидать беспомощных родителей: «чадо, заступи в старости отца своего..» (Сир.3,12).

        Непредоставление престарелым родителям возможности более готовиться к будущей жизни или только не предложение им этого

   Иосиф оказывал всевозможные услуги своему престарелому отцу, когда отец его хотел выполнить долг богопочтения; например, он подводил к Иакову для молитвенного благословения своих сыновей и отводил их от колен деда (Быт.48,9-20). Так, священный долг каждого сына, каждой дочери, служить лично и предоставлять со стороны других все удобства престарелым своим родителям к тому, чтоб родители больше готовились к часу смертному и к вечной жизни; потому что дни их уже изочтены. Например, хорошо на сей раз делать чрез руки престарелых родителей милостыню; хорошо устроить дело так, чтоб родители спокойнее могли помолиться у себя в доме, например, имели бы уголок для молитвы и приготовленную лампадку пред иконами,—чтоб чаще бывали в церкви и чаще говели: в последнем случае нечего жалеть труда или расхода, чтоб приводить или привозить их в церковь пли же в доме иной раз, пригласив священника, исправлять для них всенощную, молебен; не следует отказывать им в особом постном столе, когда они совсем не желают есть мясную пищу; если они и учены, но слепы или плохо видят глазами,—хорошо им предоставить—слушать чтение духовной книги чрез внука или постороннее лицо.—Затем, никак не следует упрекать богобоязненных и престарелых родителей в том, что они, ради церкви и богомолья, не работают или мало помогают домашним в работе. Напротив, когда бы они по пристрастив к житейскому труду и работе или вообще по своей холодности не заботились о богомолье и других занятиях, приготовляющих к смерти,—в таком случае надобно еще напоминать им об этом самом. Когда бы они хотели на старости лет принять особую какую должность или заняться ремесленным каким делом без всякой нужды, с единственною целью иметь свои деньги или еще более увеличить имеющееся у них состояние: всячески надобно отвлечь их от порывов такой деятельности. Тем более, когда они ведут себя слабо, закосневают в пороках, не приносят покаяния, как будто еще сто лет жить им на свете,—дети и сами и чрез посредство других должны употреблять все меры к исправлению их. Может ли верующий к богобоязненный сын равнодушно относиться к тому, как, престарелый отец его или престарелая мать, находясь в нескольких шагах от смерти, упиваются вином, тяжко обижают других своим злостным характером или остаются в расколе, словом— находятся в нескольких же шагах от мучений адских? Уместны ли тут такие отзывы: «сами знают...; не нам указывать; пусть живут, как хотят...»? О, это непростительное недоброжелательство в детях в отношении к родителям! Так только подстрекал к злому Каиафа своего престарелого отца (по жене), Анну. (Ин.18,13: именно предполагается, что Каифа из угождения Анны оставленному первосвященнику, велел привести Иисуса Христа в дом последнего.)

        Ложная стыдливость за простых родителей

   «Помяни отца твоего и матерь твою» даже и тогда, как «посреди вельможи седиши» (Сир.23,17). Стыдиться нужно не простоты родителей по званию или образу жизни их, не того, что они совсем неграмотны или же очень бедны, а собственно своей-то гордости, которая не дозволяет даже открыть о себе: чей сын или чья дочь, — гордости, которая заставляет тотчас удалить от себя простенького отца или мать, если кто из посторонних придет в дом, которая не допускает и посетить хижину родительскую. Низость это души— вести себя столь высокомерно пред простыми родителями.—Кто, как не родители же, были первыми учителями и руководителями тех сыновей или дочерей, которые возвысились из простого или низкого состояния?

        Непочтительные отношения к тестям и свекрам, отчиму и мачихе

   Жена Рагуила говорила родной своей дочери, выдавая ее в супружество: «чти свекровь твоих, mии ныне родители твои суть» (Тов.10,12). И так, если здесь законное отечество, то и должны быть истинно-сыновние отношения, а не такие, что и отцовским именем иные зятья не хотят назвать своих тестев, невестки же—свекровей, пасынки и падчерицы— отчимов и мачех. Но имя «отца—матери» самое дорогое для слуха и сердца человеческого. Таким образом, из за одного этого имени, в котором отказывают имеющим на него законное право, возникает в целом семействе раздор. Почтительные отношения к тестям, свекровям, отчимам и мачехе, кроме наименования, должны быть и на самом деле. В Ветхом Завете написана целая книга в похвалу Руфь, которая выразила, между прочим, прекрасную почтительность и преданность своей свекрови: будучи сама вдовою, Руфь приняла из любви к своей свекрови и веру в истинного Бога Израилева. Вместе непочтительными пасынками и падчерицами погрешают те родственники их (иной же раз совсем посторонние люди), которые, еще не узнав хорошо, которая сторона здесь более виновна,—своим вмешательством и вредными внушениями расстраивают родственные отношения пасынков и падчериц к отчиму или мачехе. Надлежало бы постараться— подкрепить эти отношения, а не ослаблять.

        Поднятие рук на родителей

   «Иже биет отца своею или матерь свою, смертью да умреет» (Исх.21,15). И эта казнь над буйным сыном (побиение камнями) по закону Моисееву совершалась торжественно, всеми теми лицами, которые были в народном собрании (Втор.21,27.16)). Действительно, бить родителей это – необыкновенная дерзость, пусть будет она допущена и не в полном сознании, например в нетрезвом виде или в справедливом гневе, например, когда отец и мать будут «взятую» в постыднейшем деле (Иоанн.8,3). По церковным законам отцебийца подлежит епитимии даже и в том случае, если б обиженные родители простили его (Номокан., пр.128). А был в древности такой закон: «аще двигнет древо и ударит (отца—мать), да отсечена будет рука его» (там же). Вообще сказать: Божий закон строго заступается за обижаемых родителей. Родители, когда терпят оскорбления и обиды от дерзких сына или дочери, и знают, что эти вины против них не пройдут даром, безнаказанно для их детей. Но это-то сознание приносит новую скорбь их жалостливому сердцу. Как бы не вразумиться такою их терпеливостью и добротою грубому сыну или непочтительной дочери? Но грубые дети не вразумляются... Истинная жалость!

        Отцеубийство

   Оно бывает непрямое, вообще—беспорядочною жизнью, как жил блудный сын, скрывавшийся неизвестно где, или же одним каким либо проступком—преступлением, как говорил Иаков своим детям: «сведете старость мою с печалью во ад» (в могилу) (Быт.42,38). Так, например, могут ли не убиваться горем почтенные отец—мать, если дочь обесчестила их своим поведением? Эта безутешная печаль надломляет их здоровье, и—неразумная дочь, зная их богобоязненность и вместе видное положение их в обществе, не могла не предвидеть такого удара им своим падением. Следовательно, она отцеубийца. Могут ли также не поддаться убийственной печали такие родители, которых сын, зная и особенную их чувствительность, пользуясь еще особенною любовью их,—совершил страшное преступление, за которое подвергся заключение в тюрьму? Следовательно, он, кроме того что гражданский преступник, и отцеубийца нравственно.—Затем, отцеубийство бывает и прямое, намеренное: тогда оно совершается или тайно, чтоб скорей воспользоваться отцовским наследством, или открыто—по крайней человеческой злости. В последнем случае, действительно, мы видим в нем такое редкое и страшное злодеяние, что во всей библейской истории нет примера его. Есть только пример решимости на отцеубийство; так Авессалом искал жизни своего отца, Давида. Но из этого примера уже ясно заключаем, как страшно карает правосудие Божие за отцеубийство. Авессалом сам скорее погиб, чем погубил своего отца, царя и праведника: стремясь на коне в лесу, он повис длинными своими волосами на сучьях дуба (2Цар.18,10), между небом и землею, как бы в означение того, что его не принимает земля, отвергает и небо. Очевидно, отцеубийство или матереубийство—самая безжалостная жестокость человека и самый вопиющий грех пред Богом. Как желается, чтоб этого греха совсем не было в роде человеческом!

        Неотдание последнего долга родителям погребением их, а также— поминовением, особенно в положенные дни

   «Чадо, аще умру, погреби мя... Егда умрет (и мать твоя), погреби ю при мне» (Тов.4,3-4). И Toвия, которому это было сказано, «погребе» как родных своих родителей, так и «тестев» своих «славно» (Тов.14,13). Земле предаются то тело и те кости, от которых жизнь передана детям и продолжается в детях: как же не позаботиться детям о приличном погребении этого тела и костей? Да, грешат те сыновья и дочери, которые то заранее слагают с себя хлопоты по погребению отца—матери, а также и тестя или тещи, отчима или мачехи, отсылая их от себя для самых последних дней их к другим ближайшим родным, то погребают их скупо и с ропотом на этот расход, то не хотят даже отметить их могилы,—покрыть могилу их, если не памятником, то камнем.—Не выполнять же по родителям поминовения, особенно в положенные дни (как 9 и 40 после смерти их, а затем—ежегодно в день кончины их и в родительские субботы),—не поминать их по лени, по забывчивости или от скупости: это опущение в сравнении с похоронами хоть менее заметное и не особенно бросается в глаза посторонних лиц, но в сущности дела более важное и гораздо чаще допускается. По зову Церкви в известные дни и чужие молятся «за всякого благочестивого» между умершими, за самого безродного, но православного по вере, желая каждому такому человеку облегчения участи его за гробом и вечного покоя: не жестоко ли со стороны детей отказывать родителям в той же последней помощи, без сомнения, ожидаемой ими, как утопающий в реке ожидает веревки или посторонней руки? С этою помощью к своим родителям дети должны бы поспешить тем более, что может быть за их же грехи (например, по воспитанию) родители их низведены по смерти во ад. При этом долг сыновий требует, в случае нужды, и позаботиться о разрешении, у кого следует, вопросов: «поминать ли и когда лучше помянуть тех родителей, которые умерли сомнительною смертью, т.е. от себя, или только без христианского напутствования и в состоянии смертного греха?».

        Нарушение завещания родительского

   Соломон постепенно привел в исполнение все завещания своего отца, которые высказал ему отец на смертном одре (3Цар.1,1-11;31.44). Детям Ионадава, сына Риховова, за то, что они исполнят завещание отцовское не пить вина, довольствоваться самою простою пищею,—было обещано сохранение потомства их во веки (Иер.35,6.19). И что же? Этот народ, известный под именем «Рихават», уцелел даже до наших дней среди разных войн и опустошений, которые сгладили с земли, как известно, и огромные государства. Это племя доселе сохраняется и живет в пустынях аравийских. Доселе же оно и исполняет завещание своего родоначальника. Так долг и каждого доброго сына или дочери исполнить такие завещания своего отца—матери, которые не противны закону Божию и гражданскому. Сила духовного завещания заключается в том, что завещание сказывается или пишется большею частью перед смертью: а в это время не самые ли лучшие и беспристрастные желания бывают у человека? «Живой думает только о живом, может быть о чрезмерно-суетном: а умирающий смотрит на эту жизнь совсем не таким узким воззрением, но в связи с вечною жизнью. С этой-то стороны завещание родительское и представляется делом самым достопочтенным по своему содержанию или смыслу и самым обязательным для исполнения детьми. Таким образом превысить или уменьшить его, изменить подлогом или пользоваться сторонними обстоятельствами к изменению его, наконец—совсем оставить его без внимания: все это значит творить обман пред умершими родителями, глубоко оскорблять умерших,—тревожить, так сказать, самый прах их. Надобно, напротив, постараться—преодолеть все препятствия к тому, чтоб избегнуть перемены завещания и во всей полноте осуществить его: «завета (сказано) никто же отметает или приповелевает» (прибавляет) (Гал.3,15). В таком случае и ожидает сына—дочь счастье, а то нет и нет; потому что хоть родители и смертны, хоть не явятся с того света взыскивать с нарушителей их завещания, но бессмертен, вечен и правосуден Бог. Особенно завещания родительского исключительно с нравственным характером (а не вещественный только), и сделанный не без ведома и согласия детей, например, вступить им без замедления в законный брак, принять священнический сан по сословному призванию, присоединиться к православию, исполнить неисполненный ими самими по близости или внезапности их смерти какой либо обет Богу,—особенно такого рода завещание родителей святы и требуют точнейшего исполнения.

        Почитание родителей больше, чем Бога

   «Еже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин» (Мф.10,37). Так например, грех из-за родительского благословения оставаться в расколе. Здесь благословение не имеет силы, потому что оно дано по заблуждению, —и если родители уже умерли, то исполнением его не успокаивается (как думают) дух родителей; напротив, еще более возмущается. Грех из-за примера живых отца—матери и по опасению оскорбить их противным примером или прямым отказом на злой совет их,—грех так не ходить в церковь, не говеть в пост, подражать какой либо суетности их. Дочь Иродиады, конечно, поступила бы правильно и сама не погрешила бы смертным грехом, если б не исполнила желания своей матери о главе Крестителя. С другой стороны, правильно поступил сын Саула, Ионафан, не скрывая своего мнения и голоса пред своим родителем, когда нужно было доказать последнему вопиющие несправедливости его к Давиду 1Цар.19,20).

0

17

Грехи в семье и родстве

        Пренебрежение своим дедом и бабушкой

   «Кая вдовица, внучата имать, да учатся (ее внучата)... взаим воздаяти родителем» (1Тим.5,4). Деду, прадеду и бабушке, в связи с их сединами и старостью, следует воздавать особенное уважение и быть готовым, пропитывая родителей и их в случае крайней беспомощности пропитывать и покоить.

        Грубые чувства к родным брату и сестре

   «Подвижеся утроба» (воскипела любовь Иосифа) «о брате своем, и искаше (места) плакати» (Быт.43,30),—вот, напротив, пример самой нежной братской любви! Действительно, после союза супружеского и естественной привязанности к родителям, самый нужный союз должен быть между братьями и сестрами: это друзья природные, от первых дней жизни, друзья по крови. Их связывают одинаковая любовь к отцу и матери, одинаковые воспоминания о родителях (если родители уже умерли) и часто одинаковые добрые привычки и наклонности, а тем более — сходственная наружность. Братская любовь так естественна, что и к посторонним лицам, в знак особенного расположения или ласки, обыкновенно говорится: «братец мой». Но что братья и сестры каждый день и час находятся вместе, это не дает им повода быть холодными, безучастными и молчаливыми или невежливыми друг к другу. А также напрасно иные говорят, будто в другой семье или с посторонними лицами они жили бы дружелюбнее и были бы более ласковы. Нет,—не привыкнув к дружелюбию в семье, эти грубые братья или сестры не на долго останутся дружелюбными и в кругу посторонних. Особенная нежность чувств должна быть у братьев в обращении с сестрами. Сестры иногда и смягчают строгость отцовского гнева на братьев и вообще в семье. Но будучи способными успокоить печального брата, они сами, по особенной слабости своей природы, требуют особенного братского участия в какой либо печали своей, нуждаются в особенной охране со стороны братьев, например, при выходе из дома и т. под. Тихон Задонский был и святой и носил высокий архиерейский сан : но это не мешало ему называть сестру—вдову «сестрицей и родной», а когда сестра умерла— плакать над ее гробом. О, если б все родные братья и сестры так же сердечно относились друг к другу, не чуждались взаимных ласк, желали бы частого свидания, часто скучали бы друг о друге в разлуке и вели бы в таком случае, сколько позволяют обстоятельства, братскую переписку!

        Незаботливость руководить младших в семье, а со стороны младших – непочтение к старшему

   «Еда страж брату моему есмь аз» (Быт.4,9), — такой грубый ответ сделал один старший брат относительно судьбы младшего. Нет, еще при жизни родителей старший брат или старшая сестра в семье обязаны принимать до некоторой степени участие в воспитании младших и держать себя пред младшими столь умно, чтоб эти брали с них пример. Родители сами вводят в свой взаимный совет старшего и возрастного брата или такую же сестру, когда решается какой либо семейный вопрос о младших, например, поступить ли последним в учебное какое заведение, быть ли сестре выданной в замужество за известного жениха и т. д. А после смерти родителей старшие в семье вполне входят в права родительские по предмету руководства младших и несовершеннолетних. Старшие отлагают на несколько времени и свою женитьбу или замужество, честно сохраняя себя в холостой жизни,—отлагают собственно для того, чтоб свободнее довоспитать и пристроить своих младших братьев или сестер. Долг их также— поддерживать память добрых преданий о родителях, так как младше братья или сестры могут совсем не помнить своих родителей. С другой стороны, и младшие обязаны к старшему брату или старшей сестре как бы сыновним почтением и послушанием: «посреде братий старейшина их честен» (в почтении) (Сир.10,24). Таков уже божеский порядок в семье: соблюдению этого порядка учит сама природа. Хоть бы и одним годом был старше брат,—младший должен почитать его за это право перворождения.

        Нелюбовь к «приведенным», а также и к сродным братьям

   Исмаил, сам приведенный, между тем оскорблял и частью даже гнал своего брата, Исаака (Быт.21,9), за что был изгнан, по распоряжении Самого Бога, из отцовского дома. По естественной любви к самим родителям, дети должны любить и тех, кто для их родителей делается также законным сыном или законною дочерью от прежнего или нового брака. Иосиф, правда, самую горячую любовь выразил к единоутробному Вениамину, но и к братьям от другой матери он с любовью сказал: «аз ... брат ваш» (Быт.45,4), связуя братскую любовь к ним чрез отца своего. Затем, сродные (т. е. двоюродные, иногда, же троюродные по прямой линии) братья и сестры наши также не далеки от собственной нашей плоти и крови: это доказывается сходством их с нами по лицу, по способностям и характеру, которые иногда и очень бросаются в глаза. Таким образом, естественно должна быть наша любовь к сродным. Если и бывает часто на деле так: «свои хуже чужих», то христианин не должен быть таким: лучше ему находить «своих между своими же».—Господь Иисус Христос освятил в своей земной жизни то и другое родство: Иаков малый (Марк.15,40), сын Иосифа, называется Его «богобратом», а Иоанн Креститель, сын ужики (родственницы) Его Пречистой Матери, состоят в кровном родстве с Ним, и потому несколько сходствует с Ним по наружному виду.

        Без нужды домашний раздел с братьями

   Без нужды,—значит только вследствие несогласия или нетерпеливости в семейной жизни. В таком случае, прежде всего, нет доброй, благоговейной памяти об родителях, во имя которой надлежало бы братьям жить вместе. Несогласия от раздела еще больше увеличиваются; потому что тогда необходим бывает дележ отцовского наследства, вначале заманчивый, так как представляет каждому равную часть, а затем приводящий только к спорам, укоризнам и брани.—Несогласия разделом не всегда прекращаются, напротив —часто после раздела переходят в открытую и сильнейшую вражду. Тогда братья жалуются друг на друга пред посторонними лицами, не удерживаясь от худых отзывов друг о друге; не помогают взаимно в нуждах, и даже нужды или неудачи в хозяйстве одного бывают поводом для злорадства другому; они совсем не ходят друг к другу и отделившийся делается совершенно «чужим среди родных». Столько зла в нравственном отношении от братского раздела! — Что же до положения дел хозяйственных, то более всего терпит на сей раз тот, который отделился, которому нужно жить новым хозяйством. Но и «коренному» дому раздел братский отзывается иногда потерями; потому что при соединенных силах братьев хозяйство и состояние, обыкновенно, усиливаются, а при раздробленных — слабеют. Итак, без нужды братский раздел грех пред Богом (Пс.132,1).

        Вражда и тяжбы с родственниками

   «Враждаваше Исав на Иакова» (Быт.27,41), между тем как это были не только родные, братья, но и купнорожденные. И так братская и родственная вражда, прежде всего, позорна; питать ее в себе и обнаруживать например, тяжбою значит идти против собственной плоти и крови, которую каждый по природе «питает и греет» (Еф.5,29). Затем, эта вражда между различными родами человеческой ненависти самая богопротивная, так как лютейшие и непримиримые враги между людьми это родственники. В кругу враждующих родственников слышаться иногда такие слова: «умирать буду,—тогда не помирюсь, не прощу». Иаков должен был многие годы скрываться от своего брата, чтоб быть живым.—Обыкновенно, родственная любовь сменяется ненавистью, приятные родственные свидания прекращаются, а вместо них разве бывают тяжелые встречи в судах и пред начальством,—все это из-за чего же? Или ради наследства какого или из-за одних мелочных неудовольствий, особенно с женской стороны, которые могут возникать бесконечно. Но и законное искание и защищение себя следует вести великодушно. А еще лучше незначительные утраты и неприятности от родственников покрыть христианскою любовью, которая в свою очередь (а это, конечно, всего дороже) «порывает множество грехов» (Петр.4,8).

        Предательство беде какой и на самую смерть своего брата или сестры

   Братья Иосифа предали его горькой беде рабства с полным сознанием своего проступка; потому что Иосиф без сомне6ния, умолял их о пощаде себя. За это-то дети и потомки их самих потерпели долговременное рабство в земле египетской. Так и ныне брат допускает своего брата до ареста в тюрьме за долги или за казенную какую плату, между тем как мог бы без особенного обременения выкупить должника; другой—по личным своим видам или по одной холодности чувств склоняет сестру к такому замужеству, от которого нельзя ожидать счастья последней, например, если жених болен душевным расстройством (временным помешательством) и т. под. Затем, решимость выдать родного брата или сестру прямо на смерть указывает на самые страшные времена в истории человеческой, и, следовательно, на самую страшную вину этого греха; потому что пред концом только мира «предаст же брат брата на смерть» (Мф.10,21). А против непосредственного братского кровопролития припоминается суд Божий первому братоубийце: «изыде Каин от лица Божия... и от лица земли» (Быт.4,16,14), т.е. братоубийца отлучен был и от Церкви и от общества, отвержен и Богом и людьми. Отсюда, или вследствие сознания такой участи за братоубийство, ужасная была наружность братоубийцы: «стеня и трясыйся…!». Какие все это страшные преступления, хотя ограждение Богом самого Каина от насильственной смерти со стороны других и не лишает никого надежды быть помилованным за братоубийство!

        Презрительная незаботливость о порочном брате

   «Брат твой прииде», сказано о блудном сыне. «Разневася же, и не, хотяше внити» (Лк.15,27-28) другой брат, честный и исправный. Гордостью и презрением к падшему брату или к падшей сестре показывается самомнительная святость. Если и желательно поддержать честь своего рода, которую унижает порочный родственник; то достигать этого следует не горделивым презрением к негодному брату, от чего брат еще более упадет духом, а нравственным участием в его положении. Такое участие может быть выражено: в убедительных советах брату или родственнику (лично или письмами) исправиться; в просьбе за него других лиц, чтоб предоставили ему должность или серьезное занятие, что скорее может отвлечь его от невоздержной жизни; в лечение его от запоя; в частой бытности у него в доме или квартире; в поминании его на проскомидии «об исправлении жизни и спасении»; в предложении ему душеполезных книг для чтения. Такое-то участие вполне достойно брата-христианина; потому что тогда добрый брат заботится не о чести только падшего брата и собственной, но об участи его вечной: «изгибл бе, и обретеся».

        Пренебрежение простыми братьями и родственниками, а вместе с тем—отказ беднейшим из них в пособии

   «Убогаго брата ненавидит» (Притч.19,7). Иосиф, возвеличенный в Египте, вызвал к себе все родство, когда была для этого полная возможность, «и глагола им по сердцу их» (Быт.50,21). Сколь бы ни обширно было родство и ни велико собственное семейство, от родства грех отказываться и простых или еще подчиненных себе родственников не признавать родственниками и как бы не узнавать. Не о том речь, чтоб за всех ходатайствовать (это невозможно иногда), но чтоб не гордиться—назвать себя родственником простых,—и между ними осведомиться о здоровье одних, послать поклон другим, посетить третьих на своей и их родине.—«Аще брат... будет недостаточен... не сожмеши руки пред ним» (Втор.15,7). Нет сомнения, что прежде нужно помочь родственнику, а потом уже (если позволяют средства) постороннему лицу. Вообще же нужно помнить, что Господь наш Иисус Христос самую большую часть земной жизни своей провел в кругу родственников, и поэтому никто не должен пренебрегать родством.

        Неотдание достойной цены (чести) умному родственнику

   «Несть пророк без чести токмо... в родстве и дому своем» (Мрк.6,4). Аарон и Мариам оказали неуважение к своему брату, Моисею, который совершал дивные дела для своего народа, а главное—был человеком возлюбленным у Бога: за это первый подвергся угрозе наказания, которая миновала его только в силу его скорого раскаяния, а вторая - была на семь дней отлучена от всего народа, находясь в проказе (Числ.12.1,10,15). Умный, даровитый и вместе с тем—честный и правдивый человек и без того встречает в жизни немало завистников и противников: а тут еще родственники его, которые ближе, безошибочнее знают его и которые всячески должны бы поддерживать в среди других имя его, не сочувствуют ему, не видят в нем ничего особенного,—хотят унизить его, указывая или на простоту его родопроисхождения или на беспомощность в детстве. Оттого неблагодарные и теряют иногда среди себя умного и полезнейшего деятеля: он по нужде уходит от них в чужие пределы, где к нему уже совсем иные приемы и отношения.

        Пристрастие к своим родственникам

   При равенстве достоинств (родственника я постороннего) первого предпочесть не только естественно, но и гораздо полезнее для общественного какого дела или по службе. Но собственно грех предпочитать порочного и неспособного родственника честному и дельному из лиц посторонних. В таком случае, т.е. когда кто в служебном ли быту или до управление частным хозяйством—без разбора и пристрастно окружает себя одними родственНиками,—в этом случае образуется свой круг деятелей: туда и трудно и опасно входить постороннему лицу с своими советами, предостережениями или жалобами на злоупотребления. Так. обр. тут и вред общему делу и обида невинным, по нужде соприкасающимся лицам.

       
Грехи родителей

        Порочное состояние духа в минуты зачатия дитяти и нравственное невнимание ко всему времени беременности

   «Се ты во утробе зачнеши, и родиши; и ныне, не пий вина, ни сикера», было сказано в наставление одной матери, имевшей родить сына, которого ожидало особенное высокое служение (Суд.13,7). Родители могут сделать счастливым свое дитя еще до рождения. При каких условиях? Если в то важнейшее время, как зачинают дитя, не находятся в физическом каком изнурении, тем меньше—в болезни какой, если хранят себя в эти минуты трезвенно, во взаимном мире и в страхе Божием. Если, затем бывают нравственно-внимательны и ко всей утробной жизни своего младенца; например, удерживаются в продолжение всего этого времени от сладострастия и пьянства, вообще от страстей; если, напротив, часто молятся, возбуждают себя к благочестивым размышлениям и чувствованиям, любят рассматривать священные картины или только святые иконы в церкви, и все так в особенности мать беременная. После такого нравственно-осторожного зачатия и богобоязненного чревоношения дитятя, и дитя рождается с большею силою против греха, или с некоторым «предварительным запасом добра». И так сам собой виден грех тех родителей, которые поступают совсем напротив: заражают своими пороками не только душевные силы, но и кровь свою, и таким образом, передают своим детям с самым зачатием собственные недуги, душевные и телесные; отсюда например, наследственная наклонность к пьянству и запою, к распутству или немиролюбивому характеру.

        Физическое небережение себя вовремя беременности, и отсюда— ранние или мертвые роды

   Жизнь зачатого плода вырабатывается из крови матери. И так тревоги и волнения, которые испытывает мать, например, страх, испуг, сильное огорчение, неумеренная радость или же печаль—скука, вредно действуя на кровь ее, непременно вредят и младенцу. Равным образом—чрезмерные напряжения ее, например, трудная работа, не ослабляемая и пред временем разрешения, поднятие ею не по силам тяжести, сильное телесное движение или же от излишней неги сидячая, неподвижная жизнь, по щегольству— стягивание себя корсетами, по рассеянности - танцы до обмороков и целые бессонные ночи в веселом собрании,— все это, ослабляя силы самой ее, ослабляет, делает хилым и младенца во утробе ее. Иногда же от этих причин и умирает младенец в самой утробе матери или же родится с какими либо телесными повреждениями, даже умоповрежденным. Предполагая эти вины, Церковь при рождении каждого мертвого младенца испрашивает прощение матери его, «во убийство впадшей волей или неволей»; а затем осуждает мать на годичную епитимию (Требн.свящ.), которую вместе с нею должен разделить и отец, даже отец преимущественно, если изнурял беременную тяжкими работами, если не щадил ее от огорчений и обид, забывая, что беременность есть своего рода болезнь, если вовлекал мать в рассеянную и неправильную жизнь, к неумеренным наслаждениям.

        Принятие мер к избежанию зачатия

   Одна из таких мер изобличается в библейской истории. Об Онане сказано: «бысть егда вхождаш к жене.., проливаше семя на земли (погублял семя пролитием на землю, не довершая плотского сообщения, для чего же?), еже не даты семени» (чтоб не последовало оплодотворения). И такое дело Онана «зло явися пред Богом» (Быт.38,9-10). Употребляются и другие средства, как против законного зачатия, так тем более—незаконного. Так иные родители, имея уже довольно детей и тяготясь новым дитятей, обращаются к близкому для них врачу, за советом и помощью, чтоб замеченное зачатие не установилось,—миновало бы их. Так иное женское лицо, стыдясь незаконной беременности, наперед принимает меры против зачатия, какие посоветуют люди худого же поведения. Так некоторые жены (дамы), боясь чрез деторождение потерять свежесть своего лица, грациозность телосложения, вообще — желая дольше сохранить наружную молодость и красоту, чтоб нравиться мужу или мужскому полу,—обращаются ко врачу за мерами или же сами произвольно употребляют меры то предупредить оплодотворение, то уничтожить его. Но что все эти меры противны природе и так же зло являются пред Богом доказывает и недостижимость ими цели в большей части случаев. Между тем все они полагают печать бесчестия на деторождение, даже и законное; потому что показывают страх—отвращение к деторождению; большинство их положительно вредят здоровью родителей, особенно матери, уродуют и, наконец, совсем убивают способность родить. Несомненный и тяжкий грех!

        Изведение во утробе или убиение вслед за рождением своего младенца

   «Рахиль плачущися чад стих, и не хотяше утешитися, яко не суть» (Мф.2,18). Таковы должны быть чувства матери о детях, насильственно убиваемых и другими. Как же противоестественно, преступно и беззаконно самой матери изводить или избивать свое дитя! Стыд людской, которого побоялась обеременевшая или уже родившая незаконно, должен бы быть принять, как заслуженное наказание, да и мог бы мало помалу изгладиться хорошим поведением. Он уже не составил бы нового преступления, а только уменьшил бы вину греха пред Богом, если б был вынесен со смирением; детоубийство же во всяком случае—страшное преступление. Стыд, вообще свойственный людям за бесчестные дела, есть преследование одной совести: а детоубийство преследуется и гражданским законом. Итак, справедливо за изведение или убиение младенца церковная епитимия полагается до 10 лет (Агкир.прав.21,3). (По правилам же Иоанна постника она сокращается на половину, но как уже «самая крайняя мера» канонического наказания). Эту епитимию должен понести и родитель умерщвленного младенца, если он содействовал умерщвлению советом или доставлением средств.

        Неверности повивальной бабки своему долгу

   «Благо творяще Бога бабам (еврейским): понеже бояхуся бабы Бога» (Исх.1,21.20). За то именно, еврейские бабки находились под божественным покровительством, что в чувстве святого страха выполняли свое дело, что лучше решались своей жизнью жертвовать для жизни младенцев, с которыми повивались, чем, убивая их, содействовать сокращению рода евреев, чего желал и требовал от них царь фараон. Ни страх, никакие личные расчеты не могли отвлечь этих бабок от верности своему долгу. Но вот ныне какие бывают бабки: берутся не за свое дело, т.е. или не понимают повивального искусства и оттого поставляют рождающую в положение более затрудняющее, чем ускорящее и облегчающее роды, или сами-то болезненны, едва движутся от старости;— медленно являются к страждущим, ее думая о том, что тут находится в опасности (особенно когда бывают преждевременные роды) жизнь двух существ, и матери и младенца, в котором также бессмертная душа;—не сострадательны, бесчувственны к вздохам и стонам раздающей, между тем как этих вздохов никто больше не слышит, кроме их, и значит облегчать—успокаивать эти вздохи их бы единственный долг; предлагают рождающим для бессознательного понесения родильных мук средства, которые за то после приносят боли и более мучительные и более продолжительные; затем (сторона нравственная) после родов дают у себя свободу свидания имеющим между собою тайную связь, по крайней мере—с таким же участием празднуют чьи либо незаконные роды, как и законные;—наконец, по просьбе и из за корысти своей, обменивают при родах детей, даже убивают их.

        Неокрещение или неприобщение дитяти, затем умершего

   Первого рода грех так тяжек, что виновные в нем и лишаются святого причастия и осуждаются на пост и многие поклоны каждый день (Из номок.). Немаловажно также здесь опущение со стороны бабок или родителей: не узнать или не научиться преждевременно, как нужно правильнее произносить слова крещения и совершать погружение младенца, если младенец по опасности должен быть окрещен без священника. Вина второго греха видна из того, что Христос—Спаситель, установляя тайну святого причащения, о крови своей прибавил слово «вcu», сказал так: «nuйme от нея вси». Уволив младенцев от принятия твердой пищи, как святое тело Его (по первоначальному своему виду). Он этим самым заповедал и младенцев не оставлять без приобщения Пречистой Крови Своей.

        Подкинутие младенца

   Грешно отторгать от себя собственное дитя. Пусть оно покидается и за нуждою, или по недостатку средств воспитать его: нужно вспомнить, что вдова во дни Илии пророка и при голоде желала иметь в живых своего малого сына. Если же дитя отдается чужим, чтобы избегнуть бесславия незаконных родов: то здесь допускаются то же отрицание от собственного плода, а затем—ложь, которая вообще законом Божиим запрещается, и наконец—покушение, хоть и не намеренное, на жизнь своего младенца; потому что младенец, будучи подкинут и оставлен самому себе, может или простудиться или совсем погибнуть от холода, голода или от хищного зверя. В последнем смысле в правилах Иоанна постника и говорится о матерях: «по намерению своему убийцы суть» (Номокан).

        Некормление грудью своего дитяти, кроме болезни

   По природе и по намерению Божию: «родить и кормить грудью» должно быть действием нераздельным, и тогда-то мать младенца в полном смысле - мать. Младенец, особенно в первые недели, по бессилии пищеварительных органов, может легко принимать и усваивать себе только материнское молоко. Эта пища предохраняет его от смерти, столь обыкновенной в младенческом возрасте,—упрочивает его здоровье, имеет влияние даже на умственные его способности, при питании правильном полагает в нем начала особенной привязанности к матери. Молоко от животного далеко не может заменить этой пищи. А также не заменяет ее вполне и наемная грудь кормилицы. Известное дело, что чужое дитя не так дорого, как свое. К тому же на нравственные чувства самой кормилицы мало обращается внимания, да и не всегда есть возможность уследить за постыдными ее увлечениями: между тем кормление грудью совсем не одно питанье, но и своя доля воспитания. И так, несомненно, погрешает и не может быть спокойна совестью та мать, которая отказывает своему дитяти в материнском молоке не по болезни, а совсем по другим причинам; например, чтоб из тщеславия только иметь кормилицу, чтоб не связывать себя сиденьем дома, а свободно выходить или выезжать для гостьбы, на увеселения, чтоб не нарушать ночью своего сна и т. под. Такая мать и при себе делает свое дитя сиротой,—карает сама себя особенными женскими болезнями за нарушение закона природы и не пользуется впоследствии полною привязанностью со стороны своего сына или дочери. Не, чем более пришлось бы матери провести бессонных ночей по случаю собственная кормления дитяти и отказаться от удовольствий общественной или семейно-супружеской жизни; тем подвиг ее быль бы благороднее и тем более она осталась бы верною внушениям материнской любви. В строгом смысле говоря, и нет матери не способной кормить сколько-нибудь времени собственною грудью своего младенца, особенно после первых родов.

        Заспание у груди младенца

   «Умре сын... в нощи, яко лежа на нем» (1Цар.3.19). Церковные законы виновную на этот раз лишают святого причастия в продолжении нескольких лет (). Простительно ли предпочитать свой сон безопасности жизни дитяти? Тем же грехом почитается и то, когда дитя, дотоле здоровое, от сильного прижатия к груди матерью или кормилицей вдруг заболевает и вскоре умирает. И вообще усыплять у груди младенца вредно для его здоровья.

        Небрежный или, напротив излишне-заботливый уход за детьми

   Так, грех например, поручать надзор за младенцами малолетним же, для которых это дело кажется больше наказанием, чем приятною обязанностью, или же совсем оставлять малолетних без надзора; в том и другом случае дитя может то сгореть у печки, то изувечиться, то отравиться тем, что было поставлено для отравы насекомых. Грех, если родители не прививают заблаговременно детям оспы, сами входят в те дома, где свирепствуют сыпные и другие сообщительные детские болезни. Грех, если они, нанимая нянек и кормилиц, не смотрят за обращением или уходом последних со своими детьми, если таким образом младенец иной раз упивается молоком своей пьяной кормилицы, а няньки дают несколько взрослому дитяти вино для потех над малюткой, когда он опьянеет. Грех, если родители нисколько не заботятся о здоровье и крепком сложении детей, например, не приучают их к трудам, избирают для игр их только такие упражнения гимнастические, которые доставляют им удовольствие, а не служат вместе с тем к развитию их сил и вообще к пользе.—Но, с другой стороны, и вредно окружать детей при воспитании чрезмерными заботами, например, кутать их в пух, держать в постоянном тепле, беречь от простуды при малейшей перемене погоды, даже из опасения исхудалости и болезненности их от постного стола питать их в великий пост мясною пищею, спешить-учить их грамоте (лет с шести—семи) прежде физического их развития, по поводу того, что они показывают себя очень понятливыми: напротив, особенные, отличные способности их при слабом сложении их тела нужно считать главным препятствием к раннему учению их. И вот, если такое-то нежное воспитание дитяти продолжится до двух-четырех первых лет его, то врожденная способность его прожить известное число годов сократится даже наполовину. Да после такого воспитания дети не выйдут ни добрыми слугами Богу, ни служаками обществу. Они будут во всю жизнь нуждаться в няньке, в опеке, в сторонней помощи и услуге: от постов церковных они будут отказываться болями желудка и слабостью своею сложения. Особенно ошибочно воспитывают родители первое или же только единственное у себя в живых дитя; тогда иные выполняют все прихотливые требования своего дитяти, так что дитя их делается над ними неумолимым господином (деспотом); тогда они трепещут при малейшей болезни своего дитяти и приучают его к лекарствам, опасаясь лишиться его: а нужно бы помнить, что «храняй есть младенцы Господь» (Пс.114,5) и что чрезмерная-то привязанность к дитяти (до обожания) скорее всего может и физически ослабить его и вызвать от Господа Бога смерть ему, как казнь за сынообожание.

        Неучение детей с раннего возраста молитвам и неприучение их к хождению в церковь, всегдашнее пощадение их будить к заутрени

   «Оставите (пустите) детей и не возбраняйте им приити ко Мне» (Мф.19,14): Так не следует отлагать изучение детьми молитв до того времени, пока пробудятся в них ум и сознание. В человеке не одна только эта сила души—ум: в нем есть и сердце и чувство. И как известно, сердце пробуждается в младенце раньше ума—впечатлениями: (даже ведь и в душу взрослого человека проходит много влияний, добрых и вредных, помимо ума). Таким образом, еще в самой колыбели, пред глазами младенца, полезно прикреплять святую икону. Еще и тогда, как дитя начинает только выражать своим языком звуки, нужно ему внушать слово: «Бог, Бог». С четырех же и пяти лет надобно заставлять его молиться утром и вечером, требовать от него, хоть без угроз, чтобы он ни за обед, ни за ужин не садился иначе, как с крестом. С этого-то времени дитя уже с некоторым пониманием должен читать такие кратчайшие молитвы: «Господи помилуй; во имя Отца.,.! Богородице дево...». Не следует также возбранять и самым малым детям хождение в церковь под тем предлогом, что они ничего там не понимают и что не по их силам выстаивать службу церковную. Нет; надобно как можно чаще водить детей в храм Божий: вид иконостаса, пение и священнодействия церковные прекрасно подействуют на их чувства.—Не следует и каждый раз жалеть их для раннего пробуждения к заутреням. Авраам в раннюю же пору дня поднял с постели сына своего Исаака, готовясь принести в нем необычайную жертву (Быт.22,3). Без самоотвержения не может быть истинной набожности. А кто не имеет самоотвержения даже настолько, или кто не может владеть собой даже в такой степени, чтоб пробудиться рано на молитву, как, например, в великий праздник: тот будет ли способен одержать какую либо победу над своею плотью и чувствами? Раннее вставанье детей к заутреням (не говоря уже о пользе его для физических сил) и будет подвигом для детей, как несение креста Христова, как жертва Богу, и благодетельно подействует на всю жизнь их.

        Оставление надолго дитяти без приобщения и незаботливость начать исповедь его после семи лет

   Христос-Спаситель любить общение с младенцами, которые чрез крещение очистились от вины первородного греха и еще не имеют личных, вольных грехов. А приводить семилетних к исповеди требуется не только для того, чтоб они приучались к исполнению этого христианского долга, но и по существу самого дела, для очищения их от грехов; потому что некоторые грехи они допускали уже с довольным сознанием. Долг родителей по возможности и приготовить свое дитя к первой исповеди с помощью священника или руководственной на сей раз книги.

        Приставление к детям для воспитания иноверцев

   Самые опыты доказывают вред, и, следовательно вину, такого воспитания. В этом случае дети и колыбельный песни и сказки, слышат все немецкого или французского склада. Молитвам же русским иноверные воспитатели не могут учить детей, потому что сами не знают их. Разве этим молитвам и тому, как творит крестное знамение, научатся дети от престарелой русской прислуги. Меньше еще зла будет, если иноверные воспитатели (гувернеры и гувернантки) вовсе не внушают никаких религиозных понятий младенцам, заботясь только о своем, т. е. чтоб из ребенка сделать картинку, чтоб приучить его казаться не малолетним дитятей, а возрастным, вообще приучить к лицемерию, хоть и бессознательному. Но вот иные внушают детям и презрение к православной вере так что отсюда-то, от этого-то иностранного воспитания, и происходит неверие и холодность к святому православию в тех детях, у которых были няньками, дядьками и учителями иноверцы. Нет,—Даниил например, и три отрожка прежде росли среди своего народа, а потом уже безопасно учились в плену, при дворе Навуходоносора (Дан.1,1-5).

        Ложное или единственно для целей земных и суетных воспитание детей

   Сказано: «воспитывайте чад в наказании и учении Господни» (Еф.6,4). А это совсем не «учение Господне», когда обучают детей только искусству дочери Иродиадиной, только играть на музыкальном инструменте, искусно петь и говорить на других языках, и все так для того лишь, чтоб лучше устроить участь своих детей, например, женского пола. Не «учение Господне», когда «преходят» с детьми «море и сушу» (Мф.23,15) чтоб поместить их в учебное заведение собственно для славы «высокого образования», а еще чаще ради только прав в жизни и по службе. Такое образование разве можно назвать последним в целях человеческой жизни, а отнюдь не главным и необходимыми. Оно для многих и многих (не говоря еще о духе его, или направлении, со стороны преподавателей) составляет напрасную трату времени, здоровья и состояния, потому что и неприменимо; учат, например, музыке, тогда как ученица не имеет природного слуха к музыкальным звукам; учат иностранному языку, между тем как говорить этим языком не с кем; учат многому и долго, тогда как по званию и житейскому занятию требуется в жизни немногое, тогда как давно уже нужен в доме помощник, которым часто и совсем не выходит юноша, пренебрегающий после своих наук занятием отца. Что это исключительно-светское воспитание, состоящее в образовании ума, в науках или искусствах, односторонне, неправильно и суетно: сознают из самих родителей благонамеренные. Действуя на сей раз против своих убеждений, по требованию лишь века, из подражания другим и большинству, родители в душе осуждают самих себя. Ho, конечно, суетно воспитание даже сельских детей в том случае, если родители, отдавая своего сына или дочь в начальную сельскую школу, желают, чтобы их сын изучал там больше всего арифметику и счетную часть, а дочь— рукоделье (действительно, дети их и успевают больше в этих занятиях: арифметику тут всегда найдешь лучшею, чем закон Божий). Нет; главнейшая цель всякого образования, которую родители должны иметь для своих детей, достижением которой только и могут исполнить свой родительский долг в отношении к детям и доставить последним истинное «счастье»,—это есть закон Божий, «учение Господне», или то собственно, чтоб дети сделались верующими и богобоязненными. Без знания закона Божия, и без усвоения его сердцем, человек будет несчастным, хоть бы поглотил всю мудрость мира сего; потому что все прочее годится только для временной жизни; к приобретению же вечности может вести одно благочестие, которому и научает закон Божий. Где же и какими способами вернее достигать для детей такого воспитания,—это зависит от заботливого усмотрения родителей.

        Лишение совсем детей образования

   «Наказание (ученье) уничижали окаянен (не честен)... и труды безплодны.., жены их безумны, и лукава чада их» (Прем.3,11,12). Грамотность есть ключ, всякого знания; за этим ключом сокрыта всякая мудрость. Первая же мудрость для человека есть слово Божие (Сир.1,5). Таким образом неграмотный лишен счастья читать слово Божие, которым преимущественно назовем святое евангелие. Хоть эта потеря для него и может еще вознаграждаться «огласительным» учением Церкви, службою и проповедью церковною; но все же это потеря великая. Не будь ее,—тогда скорее усваивалась бы неграмотным проповедь церковная, еще легче проникал бы свет Божий в его ум, сердце и жизнь. Затем, от неграмотности происходят потери в житейских или хозяйственных делах; это значит: «труды безплодны». Отсюда еще большая нерассудительность жен: «безумны их жены». Отсюда их же и тем большая грубость и порочность детей: «лукава чада, их». А что часто учившиеся грамоте выходят хуже по жизни, — этим доказывается между прочим надобность в той же грамотности,—на сей раз особенно для женского пола. Объясним подробнее. Школьному ученью должно предшествовать, а также и сопутствовать, домашнее воспитание дитяти в страхе Божием. Первым же воспитателем в доме бывает мать. Неграмотная-то мать, сама неумеющая хорошо читать молитвы, может ли вполне научить молитвам своих детей? Довольно ли способна она внушить детям, что грешно пред Богом, каких речей и действий не любить Бог в человеке? Нет; лицу воспитывающему нельзя быть без знаний. А какое великое значение имеет мать в первоначальном нравственно-религиозном воспитании детей,—на это множество примеров в слове Божием, и в священной истории: апост. Тимофей был подготовлен в апостола своею матерью и бабкою, которые его воспитали (2Тим.1,5); все три вселенские святителя так же получили первые христианские уроки от своих матерей. И вот, так как в нашем простом народе домашнего материнского воспитания еще мало,—от этого-то между прочим грамотность и не всегда производит на учащихся в школе желаемое действие; ведь вообще учебники и науки сами по себе не делают человека честным и богобоязненным. (То же препятствие доброму воздействию на детей наук представляется и в высшем кругу людей. На этот раз виновно светское исключительно образование самих родителей. Такие родители не заботятся воспитывать своих детей в христианском благочестии или отлагают как теоретическое, так и практическое обучение их закону Божию, до того времени, когда в них пробудится ум, между тем дети еще до азбуки, еще до школы, успевают занять себе такие мысли и наклонности, что чистые помышления и чувствования на уроках по закону Божию им не особенно нравятся,—приходит не по вкусу). Итак отказывать детям в образовании, даже и в первоначальному даже и тогда, как оно предлагается бесплатно—в народных сельских школах, в том числе—и девочкам, это несомненный грех пред Богом: «аще чада воспитала есть», говорится как об одной из главных добродетелей для матери детей (1Тим.5,10).

0

18

Подстрекательство детей, во время воспитания их к гневу— мести, а также к честолюбивым мечтаниям относительно будущности их

   «Отцы не раздражайте, чад ваших» (Колос.3,21). Вместо того, чтобы воспитывать малых детей в духе любви, родители подстрекают их к злобе, - сами ли непосредственно или дозволением этого нянькам и прислуге. Так, например, нарочито сердят детей, отнимая у них любимое их кушанье, любимую игрушку или другой предмет забавы. Для чего же сердят, раздражают? – Чтоб полюбоваться детским гневом, когда, например, кричит дитя, бьет других своими маленькими руками, кусает. Так, заставляют младенцев бить порог за который они запнулись, ударять куклу, которая пала и сделала им ушиб. Для чего же? Чтоб скорее остановить их слезы по случаю этого падения или ушиба их. Так, когда дитя болеет и плачет, его боли относят или к кошке или к лицу, которое на виду, и угрожают за то последним побоями или действительно бьют их слегка. С каким опять намерением? Чтоб заставить дитя чувством такой мести забыть боль, которая его мучит. Так, когда дитя встретит какую-либо обиду (иногда намеренную со стороны товарища своего) и жалуется на эту обиду с плачем, - вместо урока прощения ему позволяют отплатить обидчику подобною обидою или сами тотчас же мстят за него. - Но еще чаще раздражают в детях чувство чести чрезмерными похвалами и частыми наградами им, тогда как надлежало бы больше хвалить самое доброе дело или хорошую заслугу, чем лицо. Если же дети показывают в себе отличные способности и успех в науках, если решается о них вопрос—дать ли им большее или высшее образование, а также если они обладают от природы особенной красотой и крепостью сложениия: тогда и в глазах их высказываются мечтательные надежды на блестящую их будущность (например, еще у колыбели детской поется: «ты будешь в золоте ходить»). Обещание сыну, что он заимеет высокую должность или будет замечательным человеком в другом отношении, намек дочери, что ее ожидает знатная партия: подобные предположения, которые дети или прямо слышат от своих родителей или только замечают из их отзывов, преднамерений и приготовлений,—в высшей степени подстрекают детей к самонадеянности и гордости. Естественно, что дети после этого начинают смотреть на себя «с высока». Между тем, когда их надежды на счастье не сбудутся, когда они встретят разочарование в действительной жизни: тогда первее всего ропщут на родителей же за то, что родители будто бы не дали им удовлетворительного образования или не оставили достаточно наследства. Тогда дети упадают духом и озлобляются вообще против жизни. Таким образом родители, мечтающие о высоком и знатном для своих детей и подстрекающие к тем же мечтам самих детей, несомненно грешат. Они с уверенностью полагаются на будущее, которое между тем известно одному Богу, а не внушают детям держаться в жизни того пути, каким Бог поведет. Они грешат желанием для детей того, чего не следует желать или не прежде всего следует ожидать. Если, например, чей сын и будет многоучен или достигнет высокого места, будет всеми хвалим и уважаем за свой ум и ловкость, а между тем в душе он неверующий и по жизни развращенный: в таком случае не лучше ли было бы ему остаться простолюдином-крестьянином, да только верующим и богобоязненным? Более же всего грешат такие родители против детей, обольщая их надеждами счастья.

        Пристрастная любовь к одному из детей

   В правилах церковных на этот раз сказано: «аще кто своя чада... едино ненавидит, другое же любит... яко чадоненавистник, не причастится божественных таин, дондеже не исправится» (Требн. свящ.). Особенно в большей семье родители не сумеют соблюсти справедливость и беспристрастие в отношении к своим детям. Одного - двух между детьми они особенно любят, об этих больше и заботятся, исполняют все желания их и даже капризы, представляют все действия их в самом лучшем виде или прощают им самые значительные погрешности. К другим же относятся совсем напротив: не ласкают их, оставляют их без всякой заботливости, не обращают внимания на существенные нужды их в одежде или в другом чем, каждый шаг их толкуют в дурном смысле, взыскивают с них за самые мелочи, считают их просто наказанием для себя, лишними и несчастными в семье,— и все так без всякой или особенной к тому причины со стороны их. Но отец—мать должны объединять, скреплять любовь в своей семье, исправлять словом вразумления и примером собственной любви к детям замечаемую между детьми холодность друг к другу, а не возбуждать в них, напротив, зависть и ревнивость. Пристрастная любовь к одному или нескольким из детей (скорее исключение может быть на этот раз для самого младшего в семье, которого и все особенно любят за его младость), между прочим, вредит самим же родителям, возбуждая в остальных детях нерасположение и подозрительность в отношении к ним. Но особенно она вредна детям. Что для одной любимой половины семьи составляет радость, которую доставляют ей отец—мать, то печаль другой—нелюбимой. Но когда первых встречает какое либо огорчение или постигает болезнь, тогда вторые выражают злорадство. Таким образом, дети, которым подается повод так завидовать или ревновать другим членам в своей семье, теряют свое добродушие и откровенность. Отсюда вред и здоровью их: дитя постоянно занятое мыслью, что оно забыто, что ему предпочитают других детей, изнывает и чахнет И так вполне справедливо подлежать епитимии— не приступать к Святому Причащению родители пристрастные к одному из детей.

        Непопечение о девственности и трезвенности своих детей

   «Дщерь человека... аще осквернится, еже соблудити, имя отца своего сия оскверняет» (бесчестит); (Лев.21,9)— «вина в пиянство да не пиеши», говорил в наставление своему сыну Товит (Тов.4,15). Да; вполне бесчестят себя пред людьми, а пред Богом тяжко согрешают те родители, которые допускают своим детям, как несовершеннолетним, так и достигшим совершеннолетия, но еще остающимся в отцовском доме,—допускают дойти до потери целомудрия и до нетрезвости: например, когда дают им полную свободу отлучаться из дома; когда не следят за знакомствами их,— не вредны ли эти знакомства; когда дочерей одних отпускают на долгие вечера и туда, где под предлогом общего рукоделья или работы дом или изба—место собрания их совсем остаются без хозяев и старших; когда дозволяют своим дочерям читать любовные книги, быть в театрах, долго оставаться наедине с лицом другого пола в комнате, в прогулке или в дороге; когда сыновей своих не далеко держат от женской прислуги (особенно в пунктах ночлегов) и от свободного обращения с женским полом, когда в некоторой мере только не пытливы на этот раз о детях, например, не с запахом ли вина мальчики возвращаются домой после долгой бытности где либо, не научены ли они кем (равно как и девочки) самоосквернению и не оскверняют ли себя противоестественным блудом; когда и в физическом отношении родители не заботятся удалить от детей все то, что может преждевременно пробудить, развить в их детях половую страсть, как например, слишком сочная пища, кофе, пряные и ароматные приправы и т. п., и особенно в то время, как дети оканчивают свой отроческий возраст (с 15-ти лет и далее); когда, наконец не предупреждают с благоразумною осторожностью детей в том, что потеря целомудрия и привычка к вину, великий грех пред Богом, затем— позорны не только для их чести, но и для целого семейства, которого они члены, и вредны для их здоровья. Что необходима между прочим эта последняя мера к сохранению невинных детей в девственности и трезвенности, в том нечего сомневаться, Бывают дети в умственном отношении мало развитые или по сердцу особенно доверчивые: но тут же рядом достаточна их развитость физически, по телосложению. Не понимая всей опасности приближения к другому полу и находясь в близкой связи с лицами другого пола в той же самой семье и таких же детских лет, эти дети и могут пасть по детски, но с странными последствиями для себя и чести своих родителей. Бывают юноши и девицы, которые уже впоследствии времени, чрез многие годы, узнают чрез посторонних лиц о греховной вменяемости пред Богом противоестественного удовлетворения своей плотской похоти. И так напрасна стыдливость или опасливость со стороны родителей (а также и в школах, на уроках по закону Божия, со стороны законоучителей)—не предупреждать своевременно детей относительно грехов против седьмой заповеди: это вовсе не будет ознакомлением с постыдными грехами, а только предостережением детей от этих грехов (укажите страшную яму, и—будут пугаться ее). Напрасна и надежда, будто дети ничего не узнают о плотской страсти до законного времени, или до брака: они могут узнать о ней раньше и гораздо с большим для себя вредом, чем были бы им объяснены в осторожных и искренних словах все гибельные последствия ее; ведь теперь человек не с природою невинного Адама, а в состоянии падшем: падения же плотскою похотью самые близкие к каждому и самые опасные. Кроме того, сыновья и дочери, заметив скрытность своих родителей (а в школах—со стороны учителей) относительно плотской страсти, и сами начинают от них скрывать свои шалости и проступки на этот раз: тайный же враг всегда хуже явного. И так грех и горе родителям в том случае, если они доводят сына или дочь до потери целомудрия или до нетрезвости чрез слабость своего характера, своею беспечностью и недосмотром: за такой-то слабый родительский надзор тяжко наказан первосвященник Илия, который между тем сам по себе был человеком добрым. Но еще преступнее та отцовская незаботливость о девственности и трезвенности детей, которая бывает сознательною и преднамеренною, когда т. е. родители легко смотрят на нарушения детьми целомудрия и трезвости, особенно в мужеском поле; когда называют эти нарушения не более как шалостью и увлечением, а не видят тут смерти для души детей; когда сами подают несовершеннолетним из детей вино (в крестьянском быту); когда безотчетно доверяют своим детям (у купцов) суммы денежные, при помощи которых молодые дети заводят себе преступные связи, или же, напротив, по скупости не дают детям денег даже на необходимые (карманные) расходы, в следствие чего дети решаются красть у богатых отцов и, досадуя на свое безделье, на крайнюю ограниченность во всем, с помощью украденных денег стараются найти себе развлечение в вине; когда, наконец (о, какой срам!), сами родители устраивают дома же или вблизи наложничество для холостых детей—мужчин собственно с тою целью, чтоб сыновья их с гуляющими товарищами и с разными блудницами не «расточили их имения» (Лк.15,13) (не промотали их богатства). В таком случае родители являются недоброжелателями к собственным детям; потому что дозволяют развиться в детях таким страстям, которые дети с трудом могут преодолевать впоследствии времени, но от которых родители же своими отеческими наставлениями, предостережениями и дальновидностью легко могли бы удержать их в свое время. Тяжкая вина родителей!

        Невзыскание или, напротив, частые и жестокие взыскания с детей

   «Иже щадит жезл, ненавидит сына своего» (Притч.13,25). Когда дети малы, тогда то и нужно быть к ним строгим, полезно сдерживать их от всего худого (Сир.30,12), чтоб по мере их возраста безопаснее было ослаблять строгие отношения к ним и давать некоторый простор их нравственной свободе. В первом после младенчества малолетстве их и при особенных обстоятельствах родители могут безотчетно требовать от них послушания, не дозволяя им спрашивать или рассуждать: так: «зачем? не хочется это делать». А когда они будут приходить в больший возраст, нужно объяснять им цель своих требований, а таким образом, вызывать их к сознательной деятельности, пробуждать в них голос совести, полагать в сердцах их нравственные убеждения. И вот всегда будет виден особый приятный оттенок на той семье, которая воспитывается в строгости родительской! Порадуются тогда сами родители за своих детей в этой жизни (Сир.23,24), в будущей же сугубо возрадуются за них, когда вместе с ними предстанут на суд и скажут «се и аз дети, яже ми дал есть Бог» (Евр.2,13)! Но если родители (чаще всего мать) не употребляют строгости к детям, например, против своенравия и грубости их, против небытности их в воскресенье у службы Божией, против замеченного за ними воровства, курения табаку или в виду других проявляющихся в них порочных наклонностей,—если не наказывают их за все это по излишней ли любви к ним или потому, что не хотят огорчить их, равно как обеспокоить самих себя тратою времени на исследование их вины, вообще неприятными напоминаниями или опасением узнать при раскрытии дела еще большие проступки за ними, наконец—если только угрожают каждый раз виновным детям тем и иным наказанием, но из ста угроз не выполняют и одной: тогда это вовсе не любовь к детям, а скорее бессознательная ненависть к ним; потому что тогда худые привычки к детям более и более усиливаются, потому что юность вообще пылка.— Но, с другой стороны, не следует и грех наказывать детей часто или неправильно, или только лишь в минуты своего гнева, который возбужден со стороны и вымещается на безгласной семье (в последнем случае и помину нет о доброй какой цели в наказании). Погрешность также наказывать детей без всякого соображения с характером их, так как для иных нужны бывают и телесные удары, а для других достаточно одного выговора и пристыжения. Худо наказывать и без отческого помилования, между тем как виновный сын или виновная дочь искренно просят прощения. От всех таких наказаний дети делаются скрытными пред родителями, в тайне начинают ненавидеть своих родителей, и как замечает апостол, «унывают» (Кол.3,21). Словом сказать: и невзыскательность и жестокое взыскание составляют крайность. Первый порок относится более к матерям «чадолюбицам» (Тит.2,4), простирающим свою естественную и богозаповедную любовь к детям до слабости, а второй—к отцам, которые и слышат предостережение себе: «не раздражайте чад ваших» (Кол.3,21).

        Чрезмерное отдаление от себя детей или же, напротив, такое обращение с ними, которое не внушает им страха говорить и делать худое даже при родителях

   Чрезмерное отдаление: это значит, что тут чувство господствования над детьми преобладает пред чувством любви к ним. Но, вместе с тем, оскудевают тогда со стороны детей любовь и доверие к родителям. Напрасно какой либо отец думает при этом опереться на одну естественную привязанность к себе детей. Нет; надобно позаботиться, чтоб дети и свободно любили своего отца. А для этого отец должен, так сказать, снискивать к себе их любовь; не должен обходиться с ними каждый раз столь высоко и холодно, что они бегут от него, лишь только он появляется домой,—что и не смеют подойти к нему с какою либо просьбою, с каким либо занимающим их вопросом, и скоре доверяют свои тайны посторонним лицами, чем слишком серьезному отцу. В притчи о блудном сыне читаем, что отец сам вышел на встречу к своему сыну и обласкал его, сын же стремился к отцу с полною надеждою, что отец примет его, как нежный, чадолюбивый отец (Лк.15,20). Нет,—в доброй христианской семье можно видеть и отцовские поцелуи с детьми; здесь отец—мать—первые поверенные для детей. (Сюда же относится грех отдаление от себя детей — младенцев. Младенцы исключительно воспитываются няньками и другими посторонними приставниками. Их приносят или приводят к родителям только на короткое время, чтоб ими полюбоваться: но лишь они заплачут, заупрямятся, родители отсылают их от себя вдаль в детскую, —где как знают, так и обращаются с ними няни, при слуга).—Близкое же, или до того упрощенное обращение с детьми, что дети ни в чем не стесняются присутствия своих родителей,—и еще злейшая крайность. Гораздо лучше, если встреча с родителями тотчас остепеняет детскую резвость, если (представим себе детей вольных или грубых) одно появление между детьми отца—матери, еще меньше—одно опасение, что родители об них «услышат, догадаются, узнают», удерживает их от вольности. Это значит, что дети еще боятся, стыдятся в своем сердце всего худого. И будь такое присутствие с ними родителей непрерывным, они избегли бы многих нехороших привычек. Но когда родители обращаются с детьми по братски или как равные им (между тем совершенного равенства на сей раз не может и не должно быть, так даже и в полном возрасте детей, при самостоятельной жизни их), когда родители шутят с детьми и шутками или дозволением с собой шутить стараются заискаться у них в любви к себе, когда они вместе с детьми играют в карты, поют песни, танцуют,—в таком случае ничто уже не может удерживать детей от худого. Тогда дети даже и не сознают худого худым, делаются во всем легкомысленным: «играй» (забавляйся с сыном и забавляй его собой), «и опечалит тя» (Сир.30,9-10). Да; эта «последняя лесть горша первыя» (Мф.27,64).

        Немоление о детях малых и возрастных

   «Чадо моих молитв» (Еккл.31,2). Иов после этого, как дети его семьями своими собирались для пиршества, каждый раз приносил за них очистительную жертву (Иов.1,4-5). Так как от Бога «всяко даяние благо», то верующие и богобоязненные родители должны приносить неустанную молитву о том, чтоб сам Господь Бог, благословивший их детьми, и помог им воспитать детей «в трезвенности и целомудрии, в сыновнем послушании и братской, семейной любви в вере и страхе святом», а для возрастных «указал бы пути общественной службы или частных занятий, устроил бы участь их женитьбой или замужеством, смягчил бы их сердца (если они непокорны родителям), помиловал бы их (если они допустили тяжкое прегрешение), привел бы их теми или иными посещениями к обращению и исправлению жизни (если они совсем развратились). Церковь положила особенные чины молитв «при начатии учения отроков» и о малоуспешных в ученье отроках. Нередко одною лишь молитвою и можно подействовать на детей, например, когда они живут в отдалении от глаз родительских или когда совершеннолетние не исправляются от пороков, холодны к вере и, как бы больные белой горячкой, не поддаются никаким добрым родительским убеждениям: тогда молитва за этих детей при бескровной жертве, или за обеднями, остается единственною помощью и много поможет. Надеяться же только на свои человеческие силы и средства, прежде всего в деле воспитания малолетних - ошибочно, а затем полагаться на свои лишь родительские права, когда взрослые не оказывают послушания и увлекаются к вольномыслию или грубым порокам—тоже очень неверно. Хорошим также предохранением тех и других детей, т. е. и малолетних и возрастных, от нарушения девственности может быть родительская молитва к Богу, чтоб ангел-хранитель был с ними неотлучно; так некогда Товит поручал своего сына за глазами своими вполне охране ангела-хранителя. Особенным предметом родительских молитв о детях должно быть то, чтоб «как самим родителям, так и детям их избавиться от вечной муки»; потому что не может быть страшнее беды, как вечная погибель, следовательно, и нет необходимее благожелания своим кровным, как желание избегнуть этой страшной участи. Худо, если родители не исполняют такой молитвы.

        Стеснение детей в делах богоугодных

   «Иже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин» (Мф.10,37). Следовательно, в свою очередь и родители не могут требовать от детей любви и послушания к себе в такой степени, чтоб дети их вынуждены были нарушить чрез это прямые свои обязанности к Богу. Например, грешно из-за себя стеснять детей в говенье или в более частом хождении в церковь, то задерживая их дома для домашнего обихода, то отвлекая другими занятиями; богопротивное дело склонять дочь к замужеству и препятствовать ей поступить в монастырь, когда она первого не желает, а к последнему стремится с разумным сознанием («аще кто, сказано в номоканоне, за еже монашествовати сыну своему лишит его части и наследия, той да отлучится»);—неугодное Богу дело и то, когда отклоняют детей от законного брака с тем собственно намерением, чтоб например, холостой сын исключительно был привязан к матери-вдове и с братскою привязанностью содержал бы своих сестер, между тем как видимая для его нравственности опасность — оставаться ему надолго холостым.

        Лишение детей без причины родительского благословения

   Если «благословение отчее утверждает дом чад» (Сир.3,9), то отказывать детям в благословении потому лишь, что например, сын или дочь как-либо изобличают нехорошую жизнь самих родителей или не хотят услужить суетности матери или отца в чем либо,—значит злоупотреблять правом, которое дано свыше, значит— вместе с тем обнаруживать безрассудную злость к детям. Но и только угрожать часто, в минуты сильного гнева, лишением благословения: «бойся; не дам тебе благословения»,—не следует; потому что в таком случае дети могут перестать дорожить родительским благословением. (А чтоб с одной стороны дети больше дорожили родительским благословением, с другой—быть для них достойными проводниками благословения от Бога, быть как бы трубой, чрез которую истекал бы полными струями на них ток Божиих благословений,—для этого-то сами родители должны вести жизнь чистую, богоугодную).

        Проклятия на детей

   «Клятва матери разрушает до основания» (Сир.3,9). Так и были примеры, что проклинаемые матерью дети один за одним умирали. Прежде всего, безумно проклятие на детей малолетних (ему равняется название в досаде детей именем «дьяволов», или «чертенками»). Пусть такое проклятие на младенцев, вообще на невинных детей, и не получает своей силы (Притч.26,2), но все же со стороны родителей непростительно проклинать свой плод. Затем, неуместно проклятие на взрослых детей. Если взрослые своими дерзостями или худыми поступками и выводят отца – мать из терпения, так что представляется справедливым употребить над ними страшную меру наказания – проклятие, то родители должны на этот раз внимательнее всмотреться в самих себя: в порочных страстях и в злом характере их детей не скрываются ли их собственные пороки, которые они сообщили своим детям в самом зачатии или в период воспитания детей? Горькие уроки в жизни и сама преклонность лет смирили и исправили их самих: но в молодых летах не те же ли самые злые качества и привычки имели они, какие обнаруживают и дети их? И так лучше всего остановиться проклятием даже и на взрослых детей, и укорив себя пред Богом, еще и позаботиться об их исправлении.

        Намеренное пред детьми унижение отцом матери их или матерью отца их

   В пятой заповеди Божией сказано не только: «чти отца твоего», но «и матерь твою». Таким образом, отец, который словами или примером унижает пред своими детьми мать их, например, упрекая ее малорассудительностью и слабостью женской природы,—грешит против закона Божия; далее, такой отец грешит против матери своих детей; потому что, смотря на его пример, и дети начинают ни почем считать свою мать, между тем как он должен бы еще усилить ее власть над ними, особенно над малолетними, так как малолетние больше всего находятся с матерью;—грешит такой отец против самого себя потерею должного уважения к себе со стороны детей, потому что от непочитания детьми матери не много шагов и до грубости отцу.—Но еще более грешит сама мать: когда внушает детям не слушаться отца, а слушать ее одну, когда отменяет пред детьми добрые или, по крайней мере, невредные распоряжения отца;—когда хочет иметь на своей стороне всю семью,—возобладать одна любовью детей;— когда стесняет в справедливых требованиях власть отца, которого вознес его над семьей сам Бог, например, заступаясь каждый раз за виновных детей, упрекая отца в ограничениях детям, для которых между тем есть основания, порицая открыто отца за то, что он мало доставляет детям средств на приданое и т. п. При равенстве прав над детьми, мать однако ж и сама обязана «во всем» (Еф.5,24) повиноваться их отцу, а своему мужу. С ее стороны гораздо благоразумнее будет внушать детям чувство особенного уважения к отцу, как главе семьи, и самой вперед детей показывать примеры этого уважения. Словом: отец и мать должны взаимно поддерживать свои права пред детьми, рука об руку вести дело строгого христианского воспитания их, втайне хранить свои особенные какие либо преднамерения о ком либо из них. Взаимное же неуважение отца—матери, раздоры их между собой из-за детей или только озлобленное молчание, которое также поймут дети, все это впоследствии времени весьма вредно отзовется на отношениях и детей их друг к другу.

        Явные соблазны собственным детям

   Дети вообще расположены подражать старшим, как еще неспособные к самостоятельной, обдуманной деятельности. Но родителям своим они больше всего подражают; потому что никого не видят ближе к себе, как родителей, потому что отцу—матери больше всех доверяют: действия родителей они считают для себя образцовыми. Если же обратим на сей раз особенное внимание на младенцев, то на этих почти одними-то примерами и можно действовать: ни наставлений, ни замечаний от родителей они еще не способны вместить. Но и тогда как младенцы будут приходить в возраст,—наставления и замечания со стороны родителей принесут им пользу в таком лишь случае, если слово родительское не будет противоречить делу, если например, отец, посылающий сына в церковь, сам не остается дома или не старается позже прийти к службе. (Особенно пример родительской молитвы усвояется малолетними детьми,—будет ли то молитва усердная или только наружная и рассеянная. Вообще добрые примеры родителей столько важны, что у святых угодников всегда почти отец или мать были святые, а чаще всего мать отличалась набожностью). Но если, напротив, примеры родителей будут явно худые,— дети тотчас же начинают подражать своим родителям в том, чему только по своим летам могут подражать. (Например, отец велит своему сыну сказать о себе, что «его нет дома», между тем как он дома и может принять посетителя: и сын после этого легко решается на обманы; отец—мать часто при детях своих переговаривают или осмеивают священника: и дети по своему посмеиваются над священником; отец—мать при детях осуждают, поносят соседа: и дети привыкают к пересудам и злословию; молодая мать при своем дитяти часто и подолгу поет песни; и детский слух, вкус и голос привыкают к тому же пению: хороша же наука!). Затем, достигнув совершеннолетия, дети большею частью начинают проявлять в себе те же самые пороки (например, нетрезвость, буйство), которые привыкли видеть в своих родителях. Счастье еще для детей, если жизнь порочного их отца продлится и если отец, изменив образ своей жизни, добрыми примерами изгладит в их памяти соблазны, которые подавал им. Вообще же по свойству памяти человеческой, как поврежденной грехом,—припоминать человеку более худое и соблазнительное, чем святое и поучительное,—на этом самом основании какой либо соблазн со стороны отца или матери, поданный еще в детском возрасте, о! как долго-долго припоминается даже и самым добрым сыном или дочерью, смущая их дух. Худые родительские примеры до того вредны, что скорее же в настоящем случае можно исправить злое зачатие дитяти (т. е. в порочном состоянии духа и тела родителей),—исправить тщательным воспитанием, чем изгладить соблазнительные впечатления на детей в период воспитания их. Особенно губителен пример развратной жизни родителей, когда, например, вдовый отец держит в своем доме, на виду малых детей наложницу. Такой отец может быть не вступает во второй законный брак в тех собственно видах; чтобы показать свою жалость к детям, чтоб не ввести к сиротам новую мать (мачеху). Но, в самом деле, он оказывается очень безжалостным к своим детям. Предаваясь разврату, который не ускользает от зорких глаз его детей, он уже совсем расстраивает счастье своих детей. Как недостойный отец, он не может передать детям от Бога благословение, а своим примером лишь научает их беззаконной жизни. И так горе, горе тому отцу или матери, ими же «соблазн приходит» (Мф.18,7) для собственных их детей, которых руководить—учить доброму более всего обязаны они! Это не отцы своим детям, а скорее убийцы.

        Ропот на многочадие или на большую семью

   «Спасется чадородия ради, аще пребудет в вере и любви» (1Тим.2,15),—вот что обещается людям, рождающим и богобоязненно воспитывающим детей! И так погрешают те родители, которые жалуются на то самое, что между прочим, верно ведет их к спасению, которые говорят: «согрешили мы с детьми…» (согрешили т. е. в смысле забот, суетливости по дому и частых вспышек гнева на детей). Затем: справедливо ли раздражаться на детей, если они рождаются и если их много?—ведь они не виновны в своем рождении. Не жестоко ли желать им смерти из за того, что трудно воспитывать их или (тем еще хуже) потому только, что они служат помехой родителям в светских развлечениях? Если и множество нужд или прямо бедность угнетает, если жизнь и без того дорога для всех: то многосемейные отцы и матери, эти по преимуществу или по истинной заслуге «воспитатели рода человеческого», без сомнения, не забыты же у Бога с своими семьями,—у Бога милосердого, который и «птиц питает» (Мф.6,25). А если многочадие или многосемейность не дозволяют только составить никакого запаса состояния, всегда обременяя главу семьи большими заботами: в таком случае несравненно лучший капитал—дети. Дорого очень и это: чем больше у кого детей, тем больше за того молитвенников пред Богом, если его дети воспитаны им в страхе Божием, если видели искреннюю любовь к себе отца.

        Безутешная печаль об умершем дитяти

   «О мне не рыдайте, плача бо ничто же начинах достойное» (Из посл.погреб. младенцев). Это первое против безутешной печали. Действительно, каждым вновь умирающим младенцем (если младенец крещен) увеличивается число лиц в царстве небесном. И Господу Иисусу Христу принадлежит право из среды живых избирать себе младенцев, как пастырь имеет власть выбрать себе из всего стада самую лучшую овечку: Он создатель, питатель и искупитель младенцев: родители же только временные опекуны их. Затем, многоразличны могут быть намерения Божии в ранней смерти детей: но, во всяком случае, эти намерения премудры, праведны и милостивы; например, может быть родители были слишком пристрастны к своему дитяти или его воспитание и обеспечение поставляли предлогом неумеренно увеличивать свое состояние или же его ожидало в жизни величайшее несчастье. И так остается говорить с Иовом, который потерял даже всех до одного детей,—и однако благодушествовал; «Господь даде, Господь отья» (Иов.1,21). Скорбеть же об умершем дитяти до потери сна, до болезни, до отрицания всякого постороннего утешения, это значит: «иже любит сына или дщерь паче Мене, несть Мене достоин» (Мф.10,37).

        Лишение взрослых и отделившихся детей всякой поддержки и наследства

   Родители должны помогать также и взрослым детям, во-первых, материально, когда это требуется, и когда имеют на то возможность. Вечным, так сказать, плательщиком за отцовские благодеяния должен быть сын, но и добрый отец не прекращает сыну своих благодеяний, не отказывает в пособии тем из детей, которые нуждаются в его поддержки. Нуждаются, говорим, или потому, что только лишь начинают жить особым хозяйством или уже обременены малыми детьми или, наконец, произвольно отделившись от отцовского дома и истратив скоро наследственную часть, дошли до нищеты и голода. Вызов к пособию последнего рода, правда, неблаговиден. Но если неразумный сын, сознав свои вины, желает снова воротиться под кров родительский и только ожидает ласкового родительского слова: долг родителей не отталкивать его, но принять так же, как был принят блудный сын милосердным отцом (Лк.15,20). —Тем более в нравственном отношении родителя должны поддерживать взрослых и отделившихся детей, т. е. не бросать их на произвол страстей, если они пали, но с болезнью отцовского сердца отыскивать их на распутьях порока: —предостерегать их неопытных от ошибок в жизни или по службу — чаще посещать их дом-квартиру, стараться лучше устроить их участь. Новый брак и новые дети от второго или третьего брака неизвинительные причины к лишению взрослых детей всякой поддержки, а в общем разделе и наследства. Так как сказано: «не должна суть родителем снискати имения, но родители чадом» (2Кор.12,14), то после всего этого грешат те родители, которые по холодности своей обделяют долею наследства взрослых и отделившихся детей.

        Непонятливое вмешательство в умные дела взрослых детей

   Мать царя Соломона вошла с ходатайством к своему сыну за брата его, Адонию; но этим лишь ускорила казнь Адонии, который прибегнул к ее ходатайству (3Цар.2.13-26). Если сын или дочь, занимающие высокие места, почтительны к своим родителям и богобоязненны, то неуместное вмешательство отца—матери в их дела (по должности или по ведению ими частных хозяйственных дел) стесняет их совесть: т. е. и отказать родителям в просьбе для них тяжело и исполнить просьбу нет ничего хорошего. Но если сын или дочь несдержанны и направления вольного: в таком случае непонятливый—родительские прекословия им в умных делах их составляют для них только повод упрекать своих родителей необразованностью, близорукостью в суждении о деле. Можно судить после этого,— полезно ли непонятливое вмешательство.

        Притеснение своих пасынков и падчериц

   «Иже сице едино... отрочат приимет во имя Мое, Мене приемлет» (Мрк.9,37). Так от Самого Бога, можно сказать, отчим и мачеха приняли с брачным венцом пасынков и падчериц. Сколько искренний был обет их Богу в любви супружеской, столько же искренняя должна быть решимость их заботиться о приведенных детях. Они обязаны заменить для этих детей родного отца или мать, проявлять к этим детям отцовские чувства, хоть бы в то же время имели собственных детей. Виновны, таким образом, тот отчим или та мачеха, которые оставляют «приведенных» детей без всякого внимания, как бы чужих, которые сквозь пальцы смотрят на проступки своих пасынков и падчериц, не удерживают в руках богодарованной им власти над этими детьми. Но тем более грешат они, если злоупотребляют своею властью: если, например, обделяют во всем пред собственными детьми пасынка или падчерицы, если отзываются худо или насмешливо о родном отце или родной матери своего пасынка—падчерицы, вместо того, чтоб с доброю памятью относиться к умершим при детях их, а также поминать бы умерших в церкви в известные дни, вместе с детьми их; если, наконец, ненавидят и угнетают сирот даже до того, что вследствие этих угнетений имя «злой мачехи» вошло в поговорку и к ним-то вполне приложимо. Без сомнения, дадут ответ пред Богом такие отчим и мачеха за свое равнодушие или прямую ненависть к своим приведенным детям. Пусть сами пасынки или падчерицы не располагают их к себе, пусть смотрят на них враждебно; но утешением и наградою за свою отеческую заботливость они должны бы иметь слова Спасителя, которые мы привели: «иже едино... отрочат приимет во имя Мое, Мене приемлет».

        Угнетение усыновленных и приемышей

   Пример противный: «возмужавшу отрочати введе (Моисея мать его) ко дщери Фараонове, и бысть ей в сына» (Исх.2,10). Жестокосерды те бездетные люди, которые, добровольно приняв к себе посторонних детей и усыновив их себе законным порядком или без усыновления взяв их на воспитание—оказываются для них хуже и чужих: попрекают их незавидным происхождением, держат их наравне с прислугой, бьют их, как бы вымещая на них свои милости, не дают им доброго воспитания и возможного по средствам образования. Вместе с тем, эти люди не приготовляют обществу в своем воспитаннике хорошего члена. А им-то бы и шло принять для воспитание круглого сироту; принять его могли бы они раньше, еще малолетним дитятей, чтоб больше привязать его к себе. Опасение, что может быть будут собственные дети и что может быть придется раскаиваться за принятие чужого дитяти,—не должно бы останавливать бездетных от такого доброго намерения, т. е. чтоб быть родителями чужому: случалось, за приемышами тем скорее рождались свои дети.—Сюда же относится грех крещеных цыган, когда цыгане крадут чужих детей и потом распоряжаются этими детьми для своего обмана.

        Оставление без всякой опеки незаконных детей

   Хотя рождение незаконно и хотя незаконные дети остаются самым тяжелым напоминанием для совести родителей, а пред людьми и без слов всегдашним постыдным упреком: однако ж как естественные родители, ни отец ни мать этих детей не должны, во-первых, совершенно отказываться от них; во-вторых, быть для них только вполовину родителями, т.е. тайно лишь доставлять им средства к содержанию, и ни о чем больше не заботиться, между тем как есть возможность поместить их в какое либо заведение для воспитания или отдать для обучения ремеслу. Дитя не виновато в том, что родилось от таких лиц, которые зачали его по страсти, незаконно: оно так же беспомощно, как и всякое дитя. Особенно в этом случае несправедливы и бесчеловечны отцы, которые предоставляют одной матери пить всю горькую чашу нецеломудренной ее жизни. Мать носит тяжелую беременность, затем в болезни рождает дитя, а потом—водится с дитятей, терпит чрез это крайнюю бедность, утруждая помощью посторонних лиц: а самозваный пред законом Божиим отец не знает никакой заботы, отказывается от своего плода; пользуясь отсутствием улик в своем грехе, он вступает в брак с кем либо пред самым разрешением от бремени несчастной участницы его греха, или еще хуже—продолжает с другими лицами жизнь, сопровождаемую так же незаконными рождениями. Какое злое посмеяние над несчастным положением другого лица! Какое бесчеловечие и к дитяти невинному и к матери его, которая, положим, и сама виновна, но не более, если еще не всегда менее, чем убежавший или скрывающийся отец! (В житиях святых знаем примеры, что монахини, скрывшие свой женский пол в мужеском монастыре, воспитывали и чужих незаконных детей, которых рождение относила к ним бесстыдная клевета людей). Нет; нужно и незаконных детей поставить на добрую дорогу жизни. Одного только при этом должно беречься родители, особенно по поводу сближения между собой для воспитания незаконнорожденных, т. е. чтоб снова не погрешить преступною связью, за которую они подвергли себя такому постыдному игу в жизни. Иуда, согрешив с Фамарью, которая зачала от него близнецов, «не приложи к тому познати ю» (Быт.38,26).

        Злонамеренное предательство какому либо неблагополучию собственных детей с употреблением во зло родительской власти над ними

   «Предаст же... отец чадо» (детей) (Мф.10,21). Так, например, бывает, что родители: а) продают детей в неволю, прикрепляя их к работе или в услужение к человеку жестокому; б) отдают своих детей на распутство, помещая их в непотребный дом, к богатому холостому человеку в наложничество; в) принуждают к противному для них браку (1Кор.7.28,8,9), чтоб посредством этого брака избавиться от платежа своих долгов, сблизиться с богатым и знатным родством, а то и сбыть только—лишь с своих хлебов дочь. Или же аа) не удерживают молодой дочери от замужества с престарелым, чего она сама желает по своей нерассудительности; бб) не выдают в замужество дочерей (Василий Вел.18) по своей скупости, избегая необходимых расходов, и тем располагают последних к ропоту на свою судьбу; вв) по нетерпеливости избивают своих детей, т. е. желают им смерти, например, больным или убогим и наконец гг) делают калекой свое дитя, чтоб с искусственным уродом испрашивать себе милостыню.

        Холодные чувства к внучатам и незаботливость о внучатах

   «Лобыза (Иаков внуков своих) и объят я... и рече...: Бог да благословит детища сия» Быт.48,1-.16). Здесь мы видим и нежную любовь и достойную заботливость в отношении к внукам. Замечательно, — эти чувства в ветхозаветном патриархе не были выработаны—как ныне бывают—особенною наукою или чтением книг о воспитании детей (педагогика), а выразились как чистые чувства природы и как плод страха Божия. Внуки—продолжение рода—фамилии и большею частью носят имена своих дедов. Следовательно, деды естественно должны любить их и заботиться о них. С духовной же стороны решая этот вопрос, во внуках своих деды должны видеть благословение Божие на себе: «и узриши сыны сынов твоих» (Пс.127,7). Следовательно, когда деды относятся холодно к своим внукам, то не ценят Божьего благословения. Нет, дедушка и бабушка, не ослабляя власти самих родителей над малолетними внучатами (например, родители, хотят взыскать, а они заступаются за любимых своих внучат), должны принимать живое участие в воспитании внучат, особенно в религиозно-нравственном. Это нравственный долг дедов; потому что сами родители или меньше имеют времени, чем они, заняться воспитанием своих детей или же по молодости своей и мирской суетности менее заботливы об истинном счастье собственных детей, или, наконец, по неопытности своей, более допускают ошибок в деле детского воспитания. Таким образом, дед—бабушка обязаны учить малолетних внуков своих молитвам, приводить их с собой в церковь и особенно к тем службам, которые совершаются в церкви от имени их семейства, например, по случаю чьего либо поминовения, должны занимать внучат своих рассказами из жизни святых, какие сами знают, и т. п.

        Притеснение своей невестки или зятя

   «Кая неправда моя, яко погнал ecu вслед (преследуешь) мене», говорил некто своему тестю (Быт.31,36). Сильный связями или влиянием в обществе тесть теснит своего зятя, обыкновенно, из-за жалоб на него жены: между тем причина жалоб в свою очередь скрывается более в нетерпеливости и непокорности жены своему мужу, чем в действительных ей обидах. Чаще встречается притеснение зятю с того времени, как лицо, связывавшее его с тестями, т.е. жена умирает. Но всего чаще притесняется не зять тестем, а невестка—своею свекровью и даже всею семьею мужа: «разделится свекры на невесту свою» (Лк.12,53). Здесь прежде всего преступно побуждение к преследованию: свекровь боится, чтоб невестка не взяла верха в доме или же опасается охлаждения к себе родного сына, которое уже в некоторой степени и замечает; таким образом, по самолюбию своему она гонит невестку, особенно на первых порах,—старается вооружить против невестки и своего сына, ее мужа, забывая о коренном законе: «оставит человек отца своего и матерь и прилепится к жене своей» (Быт.2,24). Затем, в гонении на невестку заключаются такие вины:— невестка (через своего мужа) уже сама имеет право домооснования, следовательно, принижать ее несправедливо; надлежало бы, напротив, утешить ее сочувствием всей семьи, как отделившуюся от родного дома, чтоб она скорее привязалась к чужой семье;—не видя к себе в новой семье ласкового обращения, встречая—особенно от свекрови —каждодневную брань, упреки в лени и неопрятности, она старается всеми силами склонить своего мужа к разделу от дома отцовского, и ненужный раздел сбывается; наконец, натерпевшись много в семье мужа, она и сама впоследствии времени вносит тот же дух угнетения и семейной вражды в новое поколение.

        Излишняя любовь к своей семье до равнодушия к крайним нуждам других семейств

   «Не твори ми труды: уже дети моя со мною на ложи суть: и не могу встав дати тебе» (Лк.11,7). Такова эта излишняя любовь к своим детям, и вообще к своим домашним. Свою только семью она оберегает, защищает в правде и без правды., между тем как равнодушно и даже враждебно относится к вопиющим нуждам других семей. Очевидно, эта любовь противна христианской любви к ближнему и несносна в общежитии.

        При бездетности непитание в себе отеческого чувства и даже ненависть к детям

   «Якоже отец чада своя.., утешающе вас», говорил о себе апостол Павел (1Сол.2,11-12). Кому и не суждено быть отцом, тот должен смотреть на малолетних отроков, а при глубокой своей старости—на самых юношей, как бы на своих детей. При таком достойном истинного человека и христианина взгляде на чужое потомство, бездетный человек, встречаясь с теми и иными детьми, должен прежде всего беречь невинность детей от соблазнительной речи или примера в себе. Затем, должен стараться—сказать им слова два-три умных и предостерегающих от порока, ободрять их похвалою за доброе, которое они обнаруживают, а в грубых шалостях их никогда не льстить им, не оставлять шалостей без строгого замечания. Приводя себе на память собственное детство и вспоминая о Христе-Спасителе, Который обнимал детей, — бездетный человек должен любить чужих детей, ласкать их, благодетельствовать им, а ради их, и бедным их родителям, но никак не гонять их от себя с ненавистью. Словом: должен питать в своей душе сладостное чувство отеческой любви и носить это чувство в себе всегда, проявляя его, прежде всего, к детям и юношам, а затем и к таким лицам, которые вызывают проявление в нем этого чувства по случаю какой либо крайней своей нужды, говоря к нему: «явите отеческую милость; будьте вместо родного отца»!

        Непопечение о крестниках

   Восприемники, или «крестные отцы», звание которых существует в Церкви от первых времен христианства, обязаны помогать родителям (а также и пастырям Церкви, этим первейшим учителям и воспитателям духовным) в добром воспитании и настроении своих крестников и крестниц. А кто принимает от купели возрастного из иноверцев, тот и «сугубо отец» для своего крестника: он сообщает крестнику от своего имени и фамилии, делается у крестника родоначальником. Отсюда обязанности восприемников совсем не столь кратковременны, чтоб могли оканчиваться купелью или только праздником крестин. Если и живы родители тех, которых они приняли от купели, и если сами родители вполне заботливы о воспитании собственных детей в духе веры и благочестия христианского, — все же крестным остается своя доля в столь важном деле; например, могут и должны крестные молиться об утверждении в вере своего крестника или крестницы, могут при каждом свидании давать крестникам добрые советы, дарить им иконы или духовные книжки, благословлять их на брак, подкреплять родительские права над ними своими наставлениями в том случае, если они мало почитают своих родителей, и т. д. Не отвечая ни пред Богом, ни пред Церковью за невозможное исполнить в отношении к крестникам (например, когда и видеть крестников нельзя), восприемники погрешают, когда не делают того, что могут делать и в чем чувствуется очевидная надобность. Например, есть же возможность наблюдать за крестником из евреев или магометан; как-то молится он Богу, ходить ли в церковь, не имеет ли опасного дружества с прежними единоверцами; есть возможность принять и обласкать у себя крестника или крестницу, по крайней мере, представляется случай спросить об их здоровье, об успехах в ученье или о службе; есть сила слова или особенного влияния побудить их говеть каждый год;—дозволяет состояние помогать им в нуждах и даже при бедности или сиротства их пристроить их к законному браку, завещать что либо в наследство им. Однако ж ничего этого не выполняется, даже и на память не приходят духовное родство и духовные отношения к крестникам; кроме того времени, когда крестник или крестница должны бы пригласить своих крестных на свой брак (свадьбу). В таком случае несомненно согрешают восприемники.

        Непочтение к крестным

   «Якоже крестися та (Лидия)..., моляще (апостола Павла)...: вшедше в дом мой, пребудите» (живите в нем) (Деян.16,15). Так, когда крестные отцы крайне нуждаются в приюте, то следует и приютить их у себя. Во всяком случае требуется воздавать им, вместе с крестившим священником, сыновнее или подобное сыновнему почтение, и слушать их советов. Когда же они умрут, следует вписать их имена в свой помянник и молиться за упокой их. Пусть и не было никакой заботы их о своем крестнике или крестнице, пусть не сделано и не делается ими ничего для судьбы крестников. Но одно то, что они были посредствующими лицами в даровании от Бога такого величайшего блага, как святое крещение, что принесли в церковь крест, который потом возложен на крещаемого, что давали ответ пред Церковью за младенца, каковым бывает каждый крещаемый, если не по возрасту лет (крещаются иногда и возрастные), то по духу, словом—были отцами в такие важные минуты: это одно для того человека, который дорожит своей православной верой, должно быть достаточным основанием уважать своего крестного или крестную.

        Корыстное кумовство

   Это грех и родителей, которые крестят свое дитя, и самих восприемников (кумовьев) как в отношении друг к другу, так и к родителям своих крестников и к самим крестникам. Первые, т. е. родители, ищут в восприемнике лицо чем либо полезное и выгодное для своих детей и для самих себя; вторые, т. е. кумовья, только для себя хотят найти в кумовстве лицо близкое, рассчитывают тоже на взаимные подарки (есть по местам такой обычай) или только лишь дорожать тем, что пригласили их для кумовства, что бедные люди будут хвалиться ими, как знатными кумовьями, а крестники впоследствии времени станут принимать их на своих домашних праздниках. В таком случае, нисколько не обращается внимания на то, могут ли восприемник или восприемница (кумовья) поручиться воистину за веру крещаемого и быть руководителями его в доброй христианской жизни. Имеется в виду только то, в состоянии ли эти кумовья принести хороший подарок на крестины и впоследствии времени жертвовать крестнику или крестнице, могут ли покровительствовать или содействовать своему куму но службе, в делах торговли, хороши ли они для взаимного приятельства и хлебосольства, сделают ли честь своим кумовством. Таким-то образом и приглашаются и бывают восприемниками: богатые состоянием, но не верою; обещающие свое земное покровительство, но не обещающие наставлений в вере своим крестникам или не могущие по закону обещать, потому что это иногда иноверцы (лютеране); близкие по соседству или по одинаковому занятию житейскому, но не близкие к Богу по своим молитвам и христианской жизни; щедрые на приношения, но не подающие надежды или дожить по своей престарелости лет до того возраста крестников, когда бы могли выполнять на самом деле обязанности восприемника, или же и совсем видеть когда либо своего крестника—крестницу, так как проездом лишь или по пути куда либо приняли от купели младенца. Руководясь этими-то корыстными видами родители крещаемых младенцев часто обходят для восприемничества близких родных, как, например, братьев или старших из собственных детей, или же лиц доброго христианского настроения, которые также знакомы им, но только незнатны и небогаты. Очевидно, этим они унижают и святость таинства крещения и честь своих крещаемых детей.

0

19

Грехи воспитанников и воспитателей

        Неблагодарность и прямая плата за добро злом своим воспитателям, учителям и благодетелям

   «Будут человецы... неблагодарны» (2Тим.3,2); «воздаша ми лукавая возблагая» (Пс.34,12). После родителей ближайшее место в смысле лиц благодеющих занимают для человека воспитатели и наставники его если они есть или были. От родителей каждый, по воле Божией, является на свет: а воспитатели и учителя образуют человека, чтоб он мог жить на свете для пользы общества и собственной. Поэтому воспитанники к своим воспитателям и опекунам, ученики к своим учителям, должны выражать подобные же чувства любви и признательности, какими обязаны к родителям. Затем следуют благодетели нам. Пусть участие в чьей либо жизни благодетеля бывает кратковременнее, чем продолжительный труд воспитателей или образователей молодого юношества: но за то в участии благодетеля выражается большая доброта сердца или дороже оно по крайнему положению человека, а также может быть и радостнее по своей неожиданности. Всего важнее: благодеяние благодетеля дает нам почувствовать милующую нас десницу самого Бога; потому что особенные благодетели в жизни, как например, спасшие чью либо жизнь среди явной опасности, предохранившие кого от неверия или разврата, подавшие иному утешение в горькой печали, не оставившие бедняка своими пособиями в крайних нуждах его,—такие благодетели бывают не иначе, как орудиями Божьего промысла о человеке (Иак.1,17). Тогда человек невольно говорить: «Бог послал мне благодетеля...»; тогда благодарность к благодетелю необходимо связывается с благодарностью к Самому Богу. И так оставаться вообще неблагодарным - низкое чувство и несомненный грех пред Богом. — Грешно например, не сознавать самых благодеяний,— говорить, будто «воспитатели или учители обязаны были по должности своей, первые—воспитывать, а вторые—учить, благодетель же сделал благодеяние из личных видов или только подстрекаемый именем благодетеля, человека милостивого». (Нужно смотреть на услугу и одолжения, а не на побуждения к этому, которые осуждать, хоть бы они были и нечисты,— все же не воспитаннику или облагодетельствованному, а разве кому-нибудь другому). Грешно не довольствоваться благодеяниями,— говорить, будто они малы, между тем как к ним не был обязан благодетель. Грешно не изъявлять знаков благодарности; например, при встрече с учителем как бы и не узнавать его, не поклониться ему и даже не дать ему дороги или же, и питая в душе чувство благодарности, не хотеть—выразить ее: чего здесь стыдиться или чем стесняться? разве присутствия других? но если это будет первая встреча с человеком, который оказал великое благодеяние, ужели так молча и поздороваться с ним, ужели забыть как бы о его благодеянии? нет; не благодарить при свидетелях не лучше того, что и совсем не благодарить; стыдно ли, тягостно ли благодарить благодетеля и лично пред ним одним? скорее ли искренние и щедрые выражения благодарности явятся заочно и в письме, чем в глаза подвинется язык сказать: «благодарю, искренно благодарю»? но напрасно! сознание благодеяния и выражение благодарности пред благодетелем никогда не унизит человека. Грешно не отклонить случая, которым можно огорчить своего благодетеля, а также не быть готовым защитить его. Грешно употреблять благодеяния не на добро, которого желали лица благодеющие, а на одно зло. Грешно не стараться—воздать благодеяниями или возможными услугами от себя своим благодетелям или же их детям и близкими к ним (Быт.45,16-20), а когда на это нет сил, то лишь не молиться о них Господу Богу, да воздаст им своими милостями; с другой стороны, и нет ничего доброго в том, чтоб спешить— расплатиться за услуги и благодеяния, чтоб скорее сбросить с себя бремя признательности, и затем иметь повод обходиться с своим благодетелем, как только будет угодно: между тем великого благодетеля в жизни (равно как и дорогого наставника) нужно бы помнить и после смерти их.—Но еще непростительнее прямо платить злом своим воспитателям, наставникам и благодетелям например, пользоваться случаем предать их за что либо ответственности и взысканию, нанести им публичное оскорбление и т.под. Иуда предал своего учителя и благодетеля: не страшное ли тут подобие поступка? Неблагодарный вредит не одному своему благодетелю, но и другим, которые часто должны прибегать к посторонней помощи,—вредит последним тем, что иной благодетель по слабости своего духа, опасаясь той же неблагодарности и со стороны прочих, отказывается благодетельствовать.

        Забвение добрых предостережений для жизни со стороны законоучителя или учителя

   «Хвалю вы, яко вся моя... помните» (1Кор.11,2). Умный, благонамеренный и богобоязненный законоучитель—священник, равно как таких же качеств светский учитель, всегда дают своим ученикам для будущего служения их или для простого какого занятия и общежитии добрые предостережения. Может быть, они применяют эти предостережения и к личным качествам воспитанника, а еще чаще к тем опасностям и соблазнам, с которыми воспитанник в скором же времени встретится в жизни. Выходя из под воспитания, юноша и девица и должны принять эти предостережения, как отеческий подарок,—должны помнить их всегда. Лучше ученикам с полным доверием держаться учительских предостережений, чем пускаться на опасности в жизни или же тем самым—испытать злое, чтоб «путем зла дойти до добра» и через это будто бы еще глубже полюбить доброе. Предостережения учительские не догадка, а опыт. Так например, оставаться надолго холостым и по случаю холостой жизни нарушать целомудрие,—этот грех тем виновнее пред Богом, если законоучитель в свое время много и сильно говорил против него.

        Непочтение к старым людям

   «Пред лицем седаго востани и почти лице старче» (Лев.19,32). Нужно почитать старость и только за седины ее, если она не имеет никаких других преимуществ: во всех старых людях дитя и юноша могут представлять себе образ своих родителей и предков. Тем более достопочтенна та старость, которая украшается мудростью, многою опытностью и искреннею набожностью (Сиро.25,6-9). Но пусть между престарелыми бывают и такие, которые не имеют этих достоинств и даже легкомысленнее многих умных юношей. Если долг службы или без службы одно чувство христианской любви к ближнему требуют того, чтоб вразумить таковых стариков, удержать их от пороков: то и тут «старца не укоряй, но умоляй яко же отца.., старицы, яко же матери» (1Тим.5,12). Престарелому несравненно труднее отстать от своего порока. Поэтому великая находка для нас хоть умоляющим, ласковым словом успеть исправить или остановить его. Таким образом, грешат те люди, которые не хотят почтить старость, например, не уступают престарелому при встрече с ним дороги или в доме место, где сесть; не хотят помолчать, когда он говорит; не оказывают ему услуги, когда он беспомощен, забывая, что и сами в старости будут нуждаться в подобных услугах. Грешат намеренные оскорбители достопочтенной старости дерзким словом или осмеянием, и особенно так публично или при многих, например, на площади, на железной дороге: это сходно с тем, как и оскорблять слабых женщин и несчастных людей; да помнят такие оскорбители, что если оскорбляемые ими и не всегда, по слабости своего характера и немощи сил, могут защитить себя от их оскорблений, то имеют в Боге сильного защитника и отмстителя. Грешат те молодые и современные люди, которые пренебрегают суждениями, советами и заявлениями старых людей потому только, что так рассуждают старики, будто бы «отжившие свой век». Между тем справедливость требует сказать, что многие из самых лучших предприятий нового времени не возникли бы, если б не было для них предварительного кропотливого труда людей, которые жили раньше. Но во всяком случае молодой человек, изучающий науки и наблюдающий за жизнью, не будет опытнее такого старца, который прежде его начал изучать науки и жизнь, да и не перестает по возможности следить за всем этим до последнего времени. Словом, не уважать и прямо оскорблять старых людей (наравне, как мы сказали, с женщинами и несчастными) есть признак самого злого человека.

        Старание заслужить любовь у своих воспитанников потворством им

   «Никогда же в словеси ласкания быхом к вам» (1Сол.2,5). Власть воспитателей и образователей юношества можно считать вполне родительскою властью в том случай, если воспитанники не живут на глазах родителей, а находятся под одним надзором и руководством воспитателей (Гал.4,1). Следовательно, долг воспитателя так же удерживать своих воспитанников от проявлений в них, так называемого, «ветхого человека» или от действий первородного греха, как это признают своим священным долгом и родители. Воспитание и не будет воспитанием, если детям дать волю проявлять безразлично все то, что в них есть по природе, т. е. если не замечать им, почти на каждом шагу, их погрешностей в суждениях, а особенно не направлять к добру действий их, показывая им всякий раз, что делать хорошо и приятно Богу, а что бесчестно и чем оскорбляется Бог. Посему виновны те воспитатели, которые вместо напоминаний своим воспитанникам об ошибках только ласкают—ублажают их, имея при этом единственно цель собственную, личную, чтоб снискать любовь к себе воспитанников и быть названым от них «прекрасным, не строгим, добрым». Например, если воспитанник показывает хорошие способности и учится хорошо, то учитель хвалит его без меры, располагая его таким образом к гордости. Если же другой из воспитанников успевает худо, по слабости ли способностей или по рассеянности, и если это сын или дочь родителей более известных, учитель все-таки ставит знания слабого ученика выше (дает ему больший балл), опасаясь его отзыва не в похвалу себе. Если ученик или ученица обнаруживают добрые качества, учитель или начальник воспитательного заведения, вместо того, чтоб только втайне порадоваться за этих детей и незаметно поддерживать в них хорошие стороны, вместо этого шумно превозносит их и выражают к ним удивление, подстрекая их тем к самомечтательности и беспечному довольству собой. Потворствующий учитель держит себя в отношении к ученикам как равный им, любит с ними шутить, делает им всевозможные уступки и снисхождения, например, относительно небытности их в классе и в церкви, развивая в них этим самым неуважение к старшим, а также и в них самих слишком уступчивую совесть, с которою между тем нельзя быть надежным членом ни семьи, ни общества. Но такой воспитатель не всегда достигает и собственной цели, т. е. чтоб быть любимым от своих воспитанников; потому что дети догадливы, они принимают с сочувствием такое только обращение с ними, которое бывает естественным. Например, если учитель хочет быть ласковым, добрым, то и должен быть таким искренно; если же он желает быть строгим, если гневается и наказывает, то и тут должен быть прямодушным, а не показывать только вид строгого учителя. Что же в особенности до последствий потворства по отношению к воспитанникам: то, без сомнения, это великий вред нравственному направлению всей школы. Это уже не воспитание, а порча воспитания.

        Пренебрежение здоровьем воспитанников

   «Взять его пестунница его и бежа... и паде и охроме», сказано о няньке сына Ионафанова (2Цар.4,4). Пренебрежение к здоровью воспитанников может выражаться например, так: нянька дает дитяти что либо усыпляющее, чтоб самой спокойнее проспать ночь; держат детей в удушливом, излишне-теплом и неопрятном помещении (дым, пыль), дозволяют детям оставаться с шарфами на шеях во время классов, как например, в селах; обременяют учеников против силы учебными занятиями, притом—не с чистою жизненною целью, а для одного экзамена; не оберегают у них от раннего повреждения или ослабления тех органов, которые важнее других и легче всего повреждаются, как грудь и глаза: для детской груди, да и для глаз, без сомнения, великий вред от курения табаку, которое между тем не преследуется; вредит груди слишком наклоненное положение тела во время письменных занятий; вредит глазам чтение тотчас после бани, в сумерки и при рассвете (без свечи) или же книг мельчайшей печати (а таковы большею частью учебники); вредят зубам сахаристые вещества; и вот на все это не обращается внимание воспитателей; только лишь начальники и сотрудники воспитательного или учебного заведения не внушают воспитанникам об особенных опасностях для их здоровья, которыми они, по своему легкомыслию, пренебрегают,—не знакомить детей с ядовитыми растениями, не как впрочем с ядом, которым можно вдруг прекратить жизнь, а как только с причиною жесточайших болей; наконец, ее внушают воспитанникам, что, главным образом, они должны дорожить своим здоровьем и жизнью телесною для будущей вечности жизни; потому что чем здоровее человек, тем легче может выполнять обязанности христианские (например, выдерживать строгий пост, выстаивать продолжительную молитву); а чем дальше он живет, тем больше имеет времени приготовиться к будущей жизни. Воспитатели, пренебрегающие подобными мерами для здоровья воспитанников, грешат как пред законами природы, так и пред тем обществом, на служение которому приготовляют своих воспитанников; потому что после такого воспитания, естественно, дети выходят хилыми, мало усидчивыми, или нетерпеливыми в труде, и недолговечными.

        Опущение в деле воспитания самого главного: «веры и духа благочестия»

   «Начало премудрости страх Господень» (Пртч.1,7); «телесное обучение вмале есть полезно: благочестие на все полезно есть» (1Тим.4,6). Не на одних уроках по закону Божию воспитанники должны усваивать себе дух веры и научаться правилам богоугодной жизни (если еще и закон-то Божий преподается правильно, не ограничиваясь для учащихся одною памятью или одним знанием и устными ответами, но оставляя свой след в самых сердцах учеников и действуя на их волю). Нет; каждый предмет, каждая наука в школе или в учебном заведении должны быть в качестве слуги тому главному делу в воспитании, чтоб учащиеся благоговели пред Богом и научились лучше исполнять заповеди Божии. Если человек теперь грешен, если он и «родится во гресех», то вся забота, прежде всего воспитателей его, а потом—его самого, когда он будет возрастным,—вся забота должна состоять в том, чтоб ему «менее и менее грешить»: тогда-то он будет более счастлив в настоящей жизни и приготовит себе в будущей самую радостную участь. И нечего затрудняться в том,—может ли каждый преподаватель по своему предмету, преследуя эту главнейшую цель в воспитании юношества, — может ли извлекать для воспитанников уроки благоговейной веры в Бога и доброй жизни: в самых отвлеченных предметах, как арифметика—математика, если не могут быть заимствованы из жизни христианской и церковной примеры к объяснению их (а нужно же брать где либо примеры): то лишь тон преподавания должен быть смиренным и не высокоумным. Особенно на начальниках воспитательного или учебного заведения (ректорах—директорах, инспекторах и смотрителях) лежат священнейшая обязанность проводить всюду при воспитании дух святой веры и благочестия. Самый же этот дух всем открыт в евангелии, в примерах жизни Господа Иисуса Христа и в житиях святых. Сильнейшими средствами, которые могут воспитывать его в учениках и ученицах, признаются: «чтение евангелия, обучение церковному пению, церковная молитва и пробуждение в воспитанниках искреннего желания принимать таинства исповеди и св. причастия». И так недобрые те воспитатели и учители, которые еще намеренно обходят это главнейшее в воспитании: «дух веры и благочестия»; которые только внушают своим воспитанникам: «учись больше и дольше», а не говорят: «делай больше доброго, сколько и в настоящем положении своем можешь делать»; которые скорее выразят ученику предостережение от худого в таких словах; «не хорошо, не благородно, грубо, по-крестьянски», а не скажут: «грешно пред Богом»; которые обращают внимание воспитанника только на внешние признаки и последствия худого дела, как например, бесчестие от людей, опасение чтоб не донеслось о проступке до «высшего начальства», а не заботятся о том, чтоб от проступка страдало сердце воспитанника, чтоб мучилась его совесть при мысли о Боге святом, милостивом и правосудном, любящем в людях одну чистоту мыслей и дел; которые только лишь на словах или в отчете честят закон Божий главнейшим предметом между прочими науками, а на деле отмежевывают ему едва не последнее место; которые, наконец, кормят своих воспитанников, например, в пансионах, и в великий пост мясною пищею, боясь исхудалости их от постных блюд, а не боясь чрез это сделать их и на всю жизнь неспособными или же не расположенными соблюдать святые посты.

        Равнодушие к особенным порокам воспитанников или собственные худые примеры им

   «Блюдите (смотрите), да не презрите единаго от малых сих» заповедал Христос-Спаситель (Мф.18,10); «юным же образ доблий оставлю», говорил Елеазар, учитель семи отроков—маккавеев (Макк.6.28). Что такое пороки, особенно в детском возрасте? Это не такие болезни, которые часто проходят сами собой. Нет, — в детях которые столько всегда живы, часто легкомысленны и при этом еще быстро сочувствующие друг другу,—в детях — воспитанниках известные пороки, вкравшиеся как либо к ним, будут возрастать вместе с обыкновенным возрастом их. Притом, пороки мало помалу дают юноше свое направление, если даже внешние поводы к ним и прекратятся, т. е. они внутренне развращают молодого человека. И так тяжко погрешают пред Богом те воспитатели юношества, которые знают, что например, воспитанники их начинают испытывать вкус вина, делают свои театры и свои детские вечера (у девочек совместно с мальчиками для танцев), вольно рассуждают между собой о предметах веры, иные не ночуют дома, занимаются азартною игрою, например, в карты, - знают обо всем этом, и не принимают никаких мер против зла потому только, что зло этого рода ничем особенно не беспокоит их самих. За небеспокоющими же пороками пожалуй явятся и очень беспокойные, например, публичные рассуждения воспитанников о современных вопросах, общие и настойчивые о чем либо просьбы их (сходки), вмешательство в выборе и назначении учителей,—вследствие чего явятся? В силу внутренней нравственной распущенности их, по ослаблению над ними властного надзора.—Но пусть от воспитателей сокрыты особенные пороки в среде их, так как порок вообще не любит света: и это но оправдывает воспитателей и не может успокаивать их совесть. Добрые воспитатели должны как сами наблюдать за нравственностью своих воспитанников, так и пользоваться посторонними сведениями об их поведении, наконец — предупреждать тайною молитвою к Богу появление и развитие между ними губительных пороков. (Здесь в особенности имеется в виду тайное самоосквернение, или рукоблудие, и вообще потеря воспитанниками детской невинности, полученной в крещении: например, в первом случай заботливый воспитатель обходит весьма часто спальни воспитанников, не дозволяет воспитанникам совместных постелей, требует, чтоб они не закрывались глухо одеялом и руки свои привыкали бы держать поверх одеяла, как только благоприятствует этому теплота комнаты; распространяет незаметно между ними, когда откроется нужда, и чтение против страшно-гибельного онанизма и т. под.). — А еще ответственнее пред Богом поступают те из образователей юношества, которые собственными примерами увлекают воспитанников к злу; так например, одни подают детям пример чрезмерной суетности (молодые учительши); другие и на уроки приходят не трезвыми; третьи нарушают посты, и это иногда допускается даже в сельской простоте сельским учителем (2Макк.6,1-26); четвертые сами вольно отзываются при воспитанниках о лицах и предметах священных или приглашают кого либо из воспитанников в товарищи своего разгула; иные и нескрытно от воспитанников имеют преступные связи. Таким-то соблазнителям вполне применима угроза—жернов осельский на шею, потому что детский возраст, детские души особенно дороги Искупителю—Иисусу Христу. В таком случае образование приводит гораздо к худшему злу; оно только делает человека не верующим и более смелым на худое, по той самой причине, что в человеке так воспитанном «Бога нет». В таком случае несравненно лучше остаться вовсе необразованным, как иные замкнутые инородцы (например, черемиса), представляющие из себя в полном смысла «детей природы».

        Попрек других своим благодеянием

   «Взаим дайте ничесоже чающе» (Лк.6,35). Если так и данное взаймы не следует ценить слишком дорого, то тем более не в духе христианской любви попрекать других теми благодеяниями, которые были оказаны по человеколюбию и за которые воздаст Господь Бог. Благодетель, придающий слишком большую важность своему благодеянию или только любящий напоминать о своем благодеянии, отталкивает других обращаться к нему за помощью, а в том человеке, которому уже оказал благодеяние, охлаждает чувство признательности к себе и как бы этим самым освобождает последнего от обязанности благодарить его. Наконец, когда кто собственно из-за благодарности и воздаяний будет делать необязательное добро другим: тогда добрая деятельность этого человека скоро должна сократиться. В таком случае нельзя ему и быть благодетелем, между тем как это и долг человеколюбия и ближайший путь к спасению души. Почему же нельзя — потому что примеры злой неблагодарности повторяются часто; а еще чаще бывает взаимный спор—гнев, при котором и не было мысли, да и не представлялось серьезной причины, попрекнуть другого своим благодеянием, но по привычке ожидать благодарность как-то легко может выйти попрек. Нет, надобно еще радоваться тому, что Господь Бог помог оказать человеку благодеяние и желать только того, чтоб благодеянием воспользовались, как следует.

       
Грехи слуг и хозяев

        Небережение хозяйского добра и вообще нерадение о пользе хозяев

   «Аще в чужом верни не бысте, ваше кто вам даст?» (Лк.16,12) Слуга, который небережлив на хозяйское добро по своей лени,—напрасно тратит дары природы, вместо того чтоб сберегать и умеренно употреблять их, особенно при скудости в них того дома, у кого служит. Это первая вина небережливого слуги. Затем, если он не сберегает хозяйской собственности, которую еще должен был бы увеличивать правильным употреблением ее или уходом за ней, например, в продуктах растительных, не сберегает потому только, что все это «не его, а хозяйское»: в таком случае, он погрешает против хозяев, которых добро— чужое лишь чужим, а не ему; для него же оно должно быть дорого, так как собственность. Он погрешает и против самого себя, лишая себя верной надежды жить собственным домом и хозяйством. Да; за беспечность о хозяйском добре Господь Бог не даст ему счастья жить и собственным хозяйством, как видно из приведенных слов. А что иные хозяева дают почему либо небольшую плату а никогда особо не награждают или недарят прислуги,—это не причина не радеть об их пользе. Тогда за усердие свое слуга может надеяться на тем большую награду от Бога: «еже аще сотворит благое, си примлет от Господа, аще раб» (Еф.6,8).

        Положительные и намеренные убытки хозяевам

   «Рабы (увещавай) быти некрадущим» (Тит.2,10). А то уже и значит красть, когда слуги намеренно по своей злости бьют хозяйскую посуду и ломают экипажи:—без позволения отдают хозяйские вещи посторонним пользоваться или же совсем;—имеют сделки с торговцами, которые что либо доставляют, или продают в дом хозяйский большим количеством,—при покупках хозяйских удерживают себе часть этих покупок или самых денег, доставляя затем отчет в купленном не совсем правильный;—делают самые покупки или дозволенные расходы (например, в дороге, в отсутствии хозяина) без особенной нужды, бросая деньги; только лишь по досаде на хозяев не предупреждают их о каких либо потребностях для дома, например, когда что нужно купить в свое время или где предохранить что от падения или от пожара. Если хозяйский дом и богат, если подобные убытки ничего по видимому не значат для состоятельного хозяина,—это не оправдание для неверных слуг. Господь Бог богат и всем; однако ж расхищать Его сокровище не следует. Он требует от нас, чтоб мы были «верными в малом» (Мф.24,21).

        Неверность в служении по обязательствам и обязательным отношениям

   Елиезер управлял всем в доме Авраама и даже удостоился поручения приискать невесту сыну своего господина, или хозяина (Быт.24,24): исполняя это поручение, он каждый шаг делал с молитвой (Быт.12). Так-то должны бы поступать все те, которые находятся в обязательных отношениях к другим. Это, например, подмастерья, доверенные приказчики, управляющие и арендаторы. Грешат они, если обязались служить на известное время и за известное жалованье, но вскоре же и вообще до срока требуют себе прибавочного жалованья; если спорят и не покоряются при вычете у них жалованья или платы за те немалые дни, когда совсем не было их занятий или работы для хозяев, по нетрезвости ли их или от иной неисправности, а также отказываются от вычета с них за утраченные ими материалы и вещи; если в отсутствие хозяина употребляют на собственные дела то время, которое не принадлежит им, которого законный владетель их хозяин; если беспечно замедляют работой против назначенного по обоюдному согласию срока или исполняют работу только лишь по самому настойчивому требованию, поставляя этим своего хозяина в крайнее затруднение пред другими, которым он между тем письменно или словесно обязался делом в надежде на их руки; если от имени своего доверителя делают убыточные уступки или же напрасные притязания; если держатся только буквы в распоряжениях своих хозяев и доверителей, а не стараются сделать больше пользы хозяевам; с другой стороны, жертвуют для интересов или в выгоду своего хозяина правом своего голоса там, где обязательные отношения не имеют места, где служащий делается совершенно равным своему хозяину, например, в общественных собраниях, а также опускают для хозяина обязанности христианские, например, не ходят в церковь, занимаясь в конторе; наконец, не имеют почтения к прежним владельцам и не ищут у последних полезного совета.

        Перенос тайн хозяйского дома и искусственное произведение раздора в хозяйском доме

   В каждом доме могут быть свои тайны, которые знать соседнему дому нет пользы. Так иногда и достоуважаемый человек отступает от своих правил, предаваясь в домашней жизни нетерпеливости—гневу, говоря о посторонних лицах то, чего не должен бы говорить; так и все доброе семейство иной раз показывает в себе стороны, которых нельзя похвалить. Слуга же, как временный семейный человек, узнает об этих тайнах, то случайно, то по доверенности своих хозяев, а чаще всего по нетерпеливости—последних. И вот, если слуга неразумный и неверный, то разглашает тайны, лишая тем большею частью напрасно хозяйский дом общественного доверия. А если это слуга еще и злонамеренный, готовый изо всего извлекать себе корысть: то ради какого-нибудь угощения или подарка искусственно посевает ссору в семье своего хозяйского дома и между ближайшим родством хозяев. Но «якоже рабы Христовы» (Еф.6,6), сказано о слугах О, если б каждый слуга и помнил о себе, что он, «слуга Христов»! Тогда он был бы предан главному своему господину в доме, так равно и семейству его и ближайшему родству всего этого дома. Тогда лишь только несправедливо напали бы на его хозяина со стороны,—он, как знающий лучше других этого человека, оказал бы свою защиту; потому что иначе своим молчанием он подтвердил бы несправедливый отзыв о хозяине, потому что молчание его на этот раз было бы сильнее самой речи. Затем, когда слуга перейдет для услужения в другой дом,— и этот переход тоже не развязка ему от тайн прежних хозяев, которые он может быть только боялся раньше раскрыть. Повторяем: в каждом доме, в каждой семье есть свои тайны, иногда добрые, а иногда одни худые. Первые слуги в новом доме, куда поступил для услужения, еще может открывать, если они служат к назиданию другой семьи; а о последних должен хранить молчание и стараться забыть их, как бы случайно услышавший чужую исповедь.

        Злоупотребление доверием господ, подобно слуге пророка Елисея

   Это значит брать подарки от просителей скрытно пред своим господином (4Цар.15.22-25). Господин бескорыстен, а слуга, пользуясь его доверием, не допускает войти к нему ни одного человека без того, чтоб не потребовать себе прямо или намеком подарка. Такой слуга—язва для дома хозяйского, где служит; потому что карает из-за себя бесславием своего господина. Язва он и тому обществу, для которого служит его господин или хозяин. Чужою проказою был наказан слуга Гиезий, подобным образом злоупотребивший доверием пророка Елисея: и этот слуга— взяточник часто наследует чужие проказы, т. е. пороки того человека, о котором просил своего господина, приняв подарок, или которому предоставил своим ходатайством должность какую, прощение за вину, стоящую самого строгого наказания.

        Научение хозяйских детей худому или же злонамеренное смолчание пред родителями о худом в них

   Слово Божие не только запрещает слугам неверность материальную, или относительно вещей хозяйских (домашнее воровство), но и требует от них добросовестности во всем, что близко и дорого хозяевам их: «веру всяку являющим благу» (Тит.2,10). У иных хозяев вот и есть, кроме имения, другая собственность, которую они также волей и неволей вверяют честности своих слуг и которая дороже для них самого золота и серебра. Эта собственность—невинные дети. Тяжкий грех лежит на слугах, если слуги не только передают бессознательно хозяйским детям разные поверья и приметы. но и с полным сознанием произносят при детях слова и речи, вреднейшие для детского слуха (например, проклятия, матернюю брань); если, проводив куда либо своих хозяев, составляют затем в своих комнатах (а дети тогда с ними) пирушку, пляску, преступные свидания с другим полом; если прямо научают хозяйских детей красть у родителей что либо для них; если посвящают детей в такие тайны, которых дети никогда не должны бы знать.-—Да и одно смолчание пред родителями о худом, которое прислуга видит в малолетних хозяйских детях,—тяжкая вина со стороны прислуги. Строгий и заботливый отец готов бы слышать даже от птички, не только от разумного слуги, весть о своих детях, если дети действительно допускают что либо худое или опасное, чтоб поспешить—остановить зло. И так это самая постыдная неверность слуг своим хозяевам и тяжкая вина их пред Богом, когда они или прямо развращают невинные души хозяйских детей или только прикрывают худые поступки последних.

        Грехи слуг в своем кругу, или в отношении друг к другу

   Это, например: 1) сговор (стачка) против хозяев. Условившись не открывать друг на друга, кто в чем виновен против хозяев, прислуга или крадет хозяйское или дружно содействует скверному делу одного из главных хозяев, скрывая зло от тех лиц в доме, которые могли бы воспрепятствовать этому злу. А собравшись вместе, прислуга заводит любимый разговор об ошибках и недостатках своих хозяев или прямо злословит их. 2) Леность одного слуги на счет усердия другого. Ленивый медлит и выжидает, не сделают ли за него другие то дело, которое на нем лежит, а усердный слуга и по необходимости иной раз выполняет его дело; потому что иные дела в хозяйстве не терпят отлагательства. Таким образом, первый недобросовестно обременяет последнего. 3) Угнетение младших старыми, или старшим слугою: «начнет бити рабы и рабыни» (Лк.12,46),—пример подобного слуги. Младшие или новые слуги в доме не имеют, как старший, ни доверия от своего хозяина, ни доступа к хозяину. Пользуясь этим, старый или, как большею частью бывает «комнатный»,—слуга обижает прочих, которые и живут-то вдали от хозяев, в так называемой «людской»,—обижает своим грубым обращением, а также долею в столе или в хозяйской награде, общей всем. 4) Наущение на худое старыми в доме слугами новых. Лучшими слугами, обыкновенно, бывают те, которые прямо поступают из дома, особенно из сельской семьи. Затем, и эти добрые портятся, иные—очень быстро. Кто же более портит их? Старые в доме слуги. Старожилы-то например, внушают новым, что «мала им плата от хозяев, что можно и без спроса у хозяев отлучаться из дома» и т. д. Старожилы подают молодым слугам пример нетрезвости: «начнет (раб) ясти же и пити и упиватися» (Лк.12,45). Наконец: 5) отговор и препятствие к хорошему. Один слуга от искреннего усердия хочет служить хозяевам, а другой, питая злобу на своих хозяев, старается охлаждать в нем усердие. Один встает на молитву утром и вечером, а другой намеренно препятствует ему помолиться своим разговором или смехом. Один просит у хозяев постного стола в постные дни, а прочее не соглашаются на это. Один желает в пост отговеть, исповедаться и приобщиться св. таин,—другой не хочет заменить его по хозяйской работе во время его хождений в церковь. Нет; если по духу евангелия и господа в отношении к своим слугам должны быть как братья, не изменяя внешних отношений: «вcu же вы братия есте» (Мф.23,8), то тем более между слугами должно быть свое братство. Живя под одной кровлей, находясь в непрерывных и близких отношениях друг к другу, словом, составляя из себя одну семью, слуги должны вести себя, как члены одной семьи, а не вредить хозяевам и взаимно себе, будто соединившиеся какие враги.

        Частая перемена мест служения

   Апостол Павел, возвращая Филимону беглого слугу его, Онисима, говорил: «да вечна (навсегда) того приимеши» (Филим.16); а в Ветхом Завете домовладыки удостаивали, наконец, верных своих слуг «всыновления» (Быт.15,3). Отсюда следует, что и слуги со своей стороны крепко должны держаться своих мест, а не менять часто места по сговору от других, по легкомыслию, по нехотению терпеть обиды в своем кругу и для избежания, будто бы взаимных ссор, по жадности, к большей денежной плате. Часто переменять места обращается в привычку своего рода и развивает в слуге вообще непостоянный характер. (И до чего доходит это непостоянство, это непочтительное своеволие! Прожил месяц, и отходит. Прожила полгода, и нанимается в другой дом). Эта перемена мест большею частью оканчивается одним раскаянием: польстится слуга на большую денежную плату, но в новом месте, куда поступит, встречает другие и еще большие неудобства, от которых и опять решается бежать. Переменою мест он унижает себя, если, из за денег придя служить, ради денег же и отходит: между тем должен бы он служить хозяевам по примеру Господа Иисуса Христа, который «не прииде, да послужать Ему, но да послужить» (Мрк.10,45). Т. е. должен бы служить не единственно из за денег, а по любви и свободно, не отягощаясь именем «слуги»— служить дотоле, пока не отказывают, пока есть силы, пока нужно где-нибудь служить: после этого и добрые хозяева скорее оценили бы его услуги, стали бы жалеть о нем в то время, когда бы он далеко отлучился куда или умер. Перемена слугами мест составляет истинную обиду хозяевам; потому что в таком случае, хозяева должны каждый раз приучать нового слугу к порядкам своего дома, а иногда при болезни своей или при большой семье и на долго оставаться без прислуги. Особенно предательски поступает слуга и тяжко грешит пред Богом, когда ничем не обиженный от хозяев вдруг все бросает по своей обязанности в доме и уходить совсем без всякого спроса или предуведомления. О, где же ныне такие слуги, которые бы жили на одном месте многие годы! Разве одни хозяева нуждаются в прислуге, а прислуга не нуждается в хозяевах? Если б было у чего жить дома, то и не зачем наниматься в услужение. Как же не дорожить местом? Зачем обижать хозяев? О, жалкие нравы!

        Горделивое обхождение с прислугой

   «Аще ти есть раб, имей его якоже брата» (Сир.33,32) (обращайся с ним как с братом). Только в язычестве на слугу смотрели, как на существо другого (низшего) рода, или как на вещь, которую можно было и продавать и покупать. В христианстве же взгляд на слугу должен быть совсем иной,—как на человека и как «на брата о Христе». Затем, положение слуги и без того не особенно радостное, если он еще не настолько рассеян, чтоб не понимать своего положения; по бедности своей он живет в «чужих людях», а не дома; он часто одинок, так что не имеет ни предкам высказать свое горе или поделиться своею радостью (берем во внимание слугу доброго, каким более бывает, как сказали, только-то начинающий служить или пришедший от семьи, из села или деревни). И так несправедливо и противно человеколюбию обходиться со слугою, как с ничтожною тварью. Апостол Павел, требуя отдавать слугам «правду и уравнение», указывает причину своего требования в том, что и сами господа «имеют Господа в небесах» (Колос.4.1), что они сами «рабы» (слуги) пред Богом. Обращаясь и еще раз к самому делу, видим, что грубое и бранливое обхождение с прислугой или же один тон обхождения с ней сухой, презрительный дает ей гораздо сильнее почувствовать свое зависимое и униженное состояние; напротив добрая и ласковая речь со слугами делает для них нечувствительною зависимость (Иак.1,9). И напрасно думают (как например, молодые господа или хозяева), будто только резким, повелительным тоном можно поддержать свою власть над прислугой. Нет, любовь, которая обнаружится в ласковости, всего крепче свяжет слугу со своим господином. Нынешний слуга вынесет, пожалуй, и самое горделивое обхождение с ним и будет сам унижаться в почтительных названиях или выражениях пред знатными или богатыми хозяевами. Но ради чего? Ради только дорогой платы, а не по чувству искреннего почтения и в простоте. Будет в виду еще дороже плата, и— он готов уйти.

        Худое содержание прислуги

   «Се яко очи раб в руки господий своих» (Пс.122,2) (т. е. рабы от своих господ ожидают себе и пищи и содержания). У прислуги не другая же натура, чтоб ей оставаться на сухоядении, чтоб получать хлеб с весу, помещаться в сырости и часто угорать, жить в крайней тесноте и около смрадных мест, спать на голом полу, без постели и т. под. Если позволяют средства нанимать прислугу, то конечно, найдутся средства и содержать ее порядочно. И в самом деле, такое-то (суровое и скудное) содержание встречает прислуга чаще всего в домах состоятельных людей, следовательно, не от бедности последних, которую можно было бы еще извинить. Раздражает при этом прислугу и неравенство в собственной среде долей хозяйского содержания, например, комнатные слуги удостаиваются даже хозяйской неги, а дворовые терпят большие лишения во всем.

        Обременение слуг работою и небрежение о заболевшем слуге

   «Да не отяготиши (слугу) трудом и (это потому что) убоитися Господа Бога твоего» (Лев.25,43). И работу дают слуге не по силам и приказывают иногда столь не обдуманно, что вместо одного раза он должен браться за дело несколько раз и требуют от него чрезмерной исполнительности. Когда работа слишком обременительна, — слуга обессиливается и близок к болезни; когда для него не совмещают нисколько однородных поручений и таким образом излишне беспокоят его по одному и тому же делу, — это наводит его на справедливую досаду; когда же к нему бывают слишком требовательны, он сам делается упрям. Наниматель прислуги должен бы мысленно поставлять самого себя на место ее (Мф.7,12) и давать работу или приказания так, как бы все это ему самому приходилось исполнить; и тогда он увидел бы несправедливость и немилосердие свое к прислуге.—«Сотнику... раб боля зле... Слышав же о Иucyсе... моля Его, яко да пришед спасет раба его» (Лк.7,2). Вместо того, чтоб по такому евангельскому примру оказать помощь заболевшему слуге, полечить его из своей домашней аптеки или показать его врачу или, если в продолжение двух-трех дней нельзя обойтись в доме без найма новой прислуги, отправить его окончательно в больницу, — вместо всякой возможной помощи иные хозяева, лишь только заболит их слуга, рассчитывают его и выдворяют от себя; другие опять никогда не выразят сожаления к такому болящему слуге, который по роду своей болезни еще может продолжать у них свою службу, и служить; — наконец, некоторые ни с чем, сверх причитающейся платы, отпускают от себя слугу, который изувечился на их работе. По долгу признательности требуется, чтоб состоятельные хозяева и успокоили в преклонных летах своего слугу, если слуга (например, нянька) еще в детстве служил со всею верностью своему хозяину, если даже за отцом хозяина ходил, если «озлоблен быль во всех, ими же озлоблен бы отец» (3Цар.2,26) нанимателя.

        Удержание мзды наемничи

   «Горе человеку..., у него же ближний его работает туне, и мзды его не воздает ему» (Иер.22,13). Не хорошо и только лишь замедлять платою слуге зажитых им денег. Лучше не производить вычетов из его месячной или годовой платы, имня на это и полное право в силу условия, — если он по неосмотрительности утратил или изломал какую либо не особенно ценную вещь или от нерадения своего сделал несколько опущений по должности: хозяин должен помнить, что и он сам делает много опущений пред Господом Богом в своих обязанностях, что сколько снисходительным он желает видеть к себе «Господа на небесех», столь же сам снисходителен должен быть к своему слуге. Затем, можно прощать некоторые неисправности слуг и в виду того, что он главных своих обязанностей не оставляет без исполнения, что вообще поведение его удовлетворительно, что наконец труды его, сравнительно с умеренною платою ему (как в большинстве примеров), все же стоят несколько большой цены.—Но уже в высшей степени тяжко грешит удерживающий без всякого основания плату у бедного слуги. Удерживает же плату иной хозяин или господин или по корыстолюбию своему или же в следствие расточительности своей, которая истощила его запасы и в которой не виновата же прислуга, или пользуясь только непонятливостью прислуги. И чем беднее тот слуга или рабочий, а при бедности многосемейнее, которому не додают следующей платы, тем грех удержания у него платы ответственнее пред Богом.

        Употребление слуг в орудие своих страстей и для худых своих дел

   «Жена (Пентефрия) рече (Иосифу, который был рабом в доме ее): пребуди (спи) со мною... и ухвати его за ризы» (Быт.39,7-12). Еще можно потребовать от слуг пожертвования трудом и покоем для дома хозяйского: но совести и невинности их никто не должен касаться, Так например, грех заставлять слугу делать за себя кому либо оскорбления, даже может быть побои, между тем как слуге известна невинность этого человека (Ин.18,23); грех посылать слугу украсть что от соседа, с поля, с берега реки и т. под., грех заставлять слугу обманывать за себя, например, будто хозяин, который дома и свободен, отсутствует или спит; грех пользоваться неопытностью молодого слуги или служанки, и вовлекать их в плотский грех с собой; грех употреблять слугу, как бы на законную какую послугу, посредствующим лицам в тайном своем блуде: все это, без всякого сомнения, самые преступные насилия для совести слуг. Тяжкую ответственность принимают на себя господа или хозяева, поступающие так. Они нанимали только (и оплачивают) руки своих слуг, а не совесть их.

        Препятствие слугам ходить в церковь, а особенно отговеть в пост, и отказ им приготовлять для себя постную пищу в пост

   Эти-то три препятствуемые добродетели: молитва, покаяние и пост между тем в высшей степени способствуют к поддержанию в каждом человеке веры и к развитию чувства страха Божия. Таким образом, наниматели и содержатели прислуги, так или иначе препятствующие ей упражняться в этих добродетелях, без сомнения, грешат. Они не должны оскорблять в своих слугах чувства религиозные (Втрз.12,12), как чувства самые священные и нежные,—тем более сознательно или бессознательно убивать в них эти чувства. Древние патриархи, принося домашние молитвы и жертвы, непременно и слуг делали участниками своих молитв и жертвоприношений (Быт.35,2-4).—А если наниматели прислуги думают оправдать себя на этот раз тем, что не слышат от самих слуг просьбы пойти в церковь, отговеть в пост, то и это напрасное оправдание. Прислуга не просится например, в церковь, но почему же? Может быть, потому что сама видит, как невозможно ей, без предварительного распределения хозяевами часов по домашнему обиходу, оторваться к службе Божией; еще потому что однажды или дважды испытав со стороны хозяев неудовольствие по случаю бытности своей в церкви, не хочет больше усиливаться пред ними тою же просьбою. Тем более виновны те хозяева, которые и нанимают себе прислугу с таким условием, чтоб она по воскресеньям не просилась к обедням (Втрз.5.14);—которые не отпускают прислугу в церковь даже на короткое время, например, отслужить обещанный молебен; которые решительно удерживают ее исполнить долг исповеди и св. Причастия из-за ухода за собой или за своими детьми, вообще из-за хозяйства; которые, наконец, сами употребляя в посты и постные дни скоромную пищу, не хотят тратиться для особой постной пищи прислуге, а предоставляют ей питаться остатками собственного скоромного стола. О, напрасно, напрасно так поступают хозяева! Они забывают и собственную пользу, поступая так; потому что на слугу богобоязненного они вполне могут положиться, как напротив, слуга без веры есть самый опасный человек в доме. По примеру древних патриархов, хорошо бы им не лишать и самого дворника учения в своем собственном домашнем богослужении, например, когда у них служится всенощная или молебен.

        Беспечность вообще о нравственности слуг

   «Свой дом добре правящу» (1Тим.3,4). Глава семьи—дома обязан и в отношении к домашней прислуге исполнять эту заповедь. Прислуга поручена ему Самим Богом и он частью ответственное пред Богом лицо за образ жизни ее. Действительно, не случайно как-нибудь одни из людей бывают хозяевами и господами, а другие—прислугой. Первоначально это неравенство произошло от греха (Быт.9,25). Но доколе будет продолжаться в мире грех, дотоле и будут слуги, не как впрочем что либо «природное» а как «причина неравенства людей» по способностям и нравственным силам их. Божий же промысл направляет это неравенство к тому, чтоб слабые были под руководством крепких, чтоб менее умные научались от более умных. А прислуга такого-то всегда и бывает в отношении к своим хозяевам, т.е. менее понимающей. Совместно с этим, она, к сожалению, удалена от Церкви, которая есть первый опекун над нравственностью всех. И так со стороны хозяев недостаточно только пропитывать и наделять жалованьем свою прислугу, а в духовном отношении только лишь не препятствовать ей исполнять в известное время некоторые христианские обязанности. Нет; хозяева, как видно из сказанного, заменяют для прислуги отца-мать или старших братьев, пока она живет в их доме. Хозяева — христиане должны любить души слуг, как любить души их самих Иисус Христос, и по этой любви заботиться, помимо их собственной заботы, о доброй нравственности их. Между тем, иные хозяева требуют, чтоб слуги только прислуживали хорошо, а во всем остальном дают им полную свободу: не устраняют от них поводов к тяжким грехам, например, оставляя на ночлеги женский пол с мужским в отдаленном от себя помещении, для них же в самом близком; знают и прямо, что в их дом к тому или другому из прислуги приходит лицо другого пола с нехорошею целью или тут же дома прислуга имеет взаимную прелюбодейную связь, и снисходительно относятся ко всему этому, делаясь таким образом, в некоторой степени сообщниками грехов своей прислуги; видят иногда прислугу нетрезвою, поздно возвращающеюся домой, слышат, как она производит в нижнем помещении их дома или квартиры музыку, пляску, картежную игру, и за все это разве только выразят к ней минутное негодование, а не скажут никакого наставления; не примиряют слуг во взаимных их ссорах и не предупреждают этих ссор; затем, если и не сменяют сами прислугу часто, то и не употребляют мер, чтоб удержать ее у себя, не нанимают ее на годичные сроки, в каком случае настойчивее могли б вести ее к исправлению, не предостерегают других, к которым поступает их худая прислуга, чтоб не вдруг принимали ее и чтоб более условливались с ней относительно верности и постоянства к служению; никогда не заглядывают в помещение прислуги, не входят в разговор с ней о том, что человеку делать грешно пред Богом, не дают грамотным в воскресные дни и по вечерам в будни читать духовные книжки. Не опущение ли все это со стороны нанимателей прислуги?

        Слепое пристрастие к своему слуге до подчинений ему, или до обладания с его стороны

   «Не речет ли (слуге): препоясався служи ми» (Лк.17,8). Так не естественно, чтоб господин подчинялся своему слуге или только находился бы под таким тонким влиянием его, что внешняя подчиненность и почтительность—особенно при посторонних—еще соблюдается, а затем уже полная воля слуги: слуга смело обманывает своего господина и часто заставляет его делать то, чего бы он не желал и что противно собственному его взгляду. Чем легче слабохарактерный человек вообще поддается чужому влиянию; тем больше при таком то характере своем господин или хозяин, особенно старых лет, должен бы остерегаться пристрастия к слуге, тем чаще должен бы поверять действия своего слуги, не без внимания относиться к сторонним отзывам о нем и, наконец, стараться избавиться от него. К такой осторожности отношений к слуге (обыкновенно, давнему) или к самой решимости удалить его от себя побуждают опыты жизни. Да; слуга, как лицо низшее своего господина по своему развитию, по своему значению в общественной жизни, и вместе не ответствующее пред другими за действия своего господина,—слуга, которому подчинился слабый господин, всегда скорее будет злоупотреблять влиянием своим над господином, чем пользоваться этим влиянием к добру его самого и других. Сколько примеров, что слуги управляют за своих господ, что нужно обратиться прежде к слуге, а потом к господину, и тогда только будет успех в просьбе! Уже и говорят и пишут о злоупотреблениях слуги, о его распорядительности в делах вместо господина: а слуге по пристрастию все не отказывают. Какое ослепление!

0

20

Грехи в дружеском союзе

        Легкомысленный выбор друга

   «Во искушении стяжи (друга) и не скоро уверися ему», сказано (Сир.6,7). Родители и родные, это—друзья природные; воспитатели, учителя и благодетели—такие ближайшие лица, с которыми в свое время была связана жизнь и о которых потом не может не оставаться навсегда или на долго такое и иное воспоминание; хозяева и слуги—волей и неволей близкие друг к другу лица по совместной домашней жизни. Но, кроме этого круга родственного и домашнего, может быть еще особенная наша близость к лицам посторонним. Это - дружба, пример которой освятил Сам Господь наш Иисус Христос, имея своим другом Лазаря (Ин.11,11). Мы обязаны благорасположением и ко всем людям: но дружество есть связь особенная. Оно не означает только близкого знакомства, которое иногда бывает у целой семьи в отношении к другой семье и в выборе которого также надобно быть осторожным. Другу человек отдает самое сердце. Но как дар сердца есть дар важный, то отдавать его легкомысленно, или первому встречному,—есть вина против уважения к самому себе. Затем, торопливый и легкомысленный выбор себе друга приводит впоследствии времени к горькому раскаянию: это новая вина против самого себя. Так например, одни выбирают себе друга только за его приятное лицо или ловкое обхождение,—всегда живую, веселую речь (из молодых людей). Другие входят в дружбу с лицами неравными себе, например, бедный с богатым (Сир.13,20.24), незначительный человек—с высокостоящим по службе или в обществе: если и возможна неравная дружба, то бедный и простой человек не сами должны искать ее, а только лишь не должны отказываться от нее. Так многие дружатся с людьми порочными, обегая на этот раз богобоязненного человека, с которым дружество и было бы самым прочным и полезным (Сир.6,17; Пртч.14,20). Нет; лучше же совсем оставаться без друга, чем торопиться выбором его и легкомысленно вверяться чьему либо дружеству. Когда встретится надобность втайне посоветоваться с кем, то до выбора друга или за недостатком лиц, из кого выбрать его, самым верным советником пусть будет собственное «сердце» (Сир.37,17). Притом, можно иметь искренним другом одного лишь человека, много двух-трех, и то в разных пунктах своей временной бытности, а никак в одном месте—многих.

        Своекорыстное дружество

   Таково например, дружество исключительно для выгод, как с людьми богатыми, у которых посему всегда «друзи мнози» (Сир.6,10), еще с сослуживцами, с сочленами какого либо общества или собрания, могущими по своему влиянию поддержать нас, но только скорее в неправде, чем в правде, или прикрыть наши ошибки. Таково дружество по одному лишь самолюбивому влечению или расположению сердца, например, с теми, которые уступают во всем, держатся одних, хоть бы и неправильных, мыслей с другом своим, а особенно имеют «сладкия уста» (Сир.12,8) (хорошо бы еще по искреннему чувству): «аще любите любящих вас, кую мзу имате?» (Мф.5,46) Таково, наконец, дружество только «застольное»: «есть друг общник трапезам» (Сир.6,10). Идет друг туда, где готово для него угощение и уверяет того, чей хлеб есть, в своей дружбе. Но все это, очевидно, недостойная для имени христианина дружба, и как доискиваться ее, так и вверяться ей, не следует. В ней нет искренности, хоть бы иному казалось, что он—искренний друг: отсутствие своей искренности этот человек, к стыду своему, должен сознать в себе тотчас, когда богатый друг его, равно и тот дом, где дотоле он любил находиться и пользоваться угощениями,—падают; ему не хочется, ему скучно хоть когда-нибудь зайти в этот дом.

        Дружество только для одинаковой страсти

   «Быста друга Ирод и Пилат в той день с собою прежде бо быста вражду имуща» (Лк.23,12). Так нередко самые враги на время дружатся между собой, чтоб действовать за одно против какого либо невинного человека или вопреки доброму какому делу, которым они завидуют, которыми по своим страстям недовольны. Так друзьями между собой бывают игроки или любящие провести вечера в питье вина или занимающиеся вместе темными делами. Это уже полное извращение дружества, дружество прямо злодейское. В нем нет ни взаимной сердечной привязанности, ни взаимного уважения, а есть только взаимная терпимость и угодливость. Вражда этих лиц была бы меньше предосудительною, чем дружба, основанная на лукавстве. Пред Господом Богом такая дружба—дело противное, как сговор на злые дела, как обоюдная поддержка в злых делах. Если же эти друзья, внутренне не любя и не уважая друг друга, сдерживаются во внешних взаимных отношениях от грубости и если принуждают себя к миролюбивому обхождению; то такое преодоление себя — новая вина их пред Богом, так как оно могло бы быть употреблено к добру. В такой дружб нет постоянства, и желать его не следует: один из друзей почему либо сталь меньше или реже поддаваться страсти, сближавшей его с известными лицами, и эти лица тотчас перестают ходить к нему или звать его к себе.

        Опасное дружество с лицом другого пола

   «Всяка плоть по роду собирается, (живет с однородными), и подобному себе прилепится человек» (так и человек должен входить в связь) (Сир.13,20). Дружество с другим полом по этой самой причине, т. е. что нужды и ощущения разнородный, полов бывают различны, и бывает редким, с трудом достигается. Затем, и нельзя не опасаться за вредные последствия от половой дружбы. Меньший здесь вред: со стороны мужчины например, потеря душевной крепости, расслабление характера (а не полезное смягчение его, что могло бы быть только при редком или не столь тесном обращении с женским полом). Больший вред! расстройство души скверными помыслами и, наконец, самое плотское падение. В женщине преобладают кровь и чувства; она более расположена к пристрастию. Так, она называет друга—мужчину своим братом, если он равных с ней лет, отцом, если он много старше ее, сыном, если он моложе против нее. Она начинает скоро усматривать и выхвалять в своем друге мужчине такие совершенства, каких он вовсе не имеет. Таким образом, женщина делает друга—мужчину своим идолом, а затем, сама для него становится идолом.—Но если же и духовные или религиозные интересы собственно бывают общими для мужчины и женщины и если в этих-то видах возможно невидимому дружество между мужчиною и женщиною: то здесь это дружество, по искушенно врага-дьявола, еще скорее приводит к опасности. Нравится в друге другого пола, действительно, одно духовное и разговоры бывают только о добре, о спасении души; но между тем духовная любовь легко переходит в плотскую и делается пристрастною, так что тут не обращается пожалуй внимания ни на неравенство лет, ни на отсутствие красоты: «наченше духом, ныне плотию скончаваете» (Гал.3,3), буквально исполняется в этом случае. Потому опасаться, опасаться нужно и «духовной любви» к лицу другого пола!

        Сокрытие правды пред другом относительно вины его в чем или, напротив, незащищение его от напраслин, от худого отзыва, которого он не заслужил

   «Достовернее суть язвы друга» (Пртч.27,6). Цель истинной дружбы в том главным образом и заключается, чтоб друзья предостерегали друг друга от ошибок и пороков, а в добрых расположениях поддерживали бы и воодушевляли себя взаимно, подобно тому, как два странника, идя по крутой и скользкой дороге, держатся один за другого, чтоб не падать. Например, ошибочно ли кто поступает в самой семье в отношении к домашним своим, и этих неправильных действий своих еще не сознает? по службе ли ошибается, тяжко ли согрешает против нравственных обязанностей? Если б я считался другом этого человека: то, как более беспристрастное лицо к его семейству и как ближе других видящий его погрешности, непременно должен был бы высказать ему всю правду, предостеречь его от ошибок, дать ему полезный совет, а он не должен был бы огорчаться моими обличениями, которые высказываются по праву и во имя дружбы: грех, если это не исполняется ни с той ни другой стороны. Сам ли я ослабеваю в горе, изнемогаю под тяжестью своего креста или же, что собственно и нужно назвать горем, не могу удержаться от слабостей? Если я имею друга, который может быть болee тверд характером, более воздержен и богобоязнен, чем я: то вправе ожидать от него, чтоб он поддержал меня и словом и примером своим, и эта поддержка, пробуждая во мне сознание, что столь достойный человек еще не отворачивается от меня за мои слабости, ободрит мой дух, возвысит меня в собственных глазах и поможет мне исправиться. С другой стороны, если друг мой терпит напраслины, если подвергается худому отзыву, которого не заслужил; то священный мой долг защитить его: «друга заступати не усрамляюся» (Сир.22,29). Долг защиты естественно вытекает из того, что никто не знает моего друга столь близко и верно, как я,—особенно, когда дело идет не об одном темном для меня случае, который поставляют ему в большую вину, а вообще об образе его действий или жизни. Так как в основе дружбы имеются взаимные любовь и взаимное уважение и так как в силу этих чувств все, что близко касается моего друга, и я должен принимать к своему сердцу: то грех с моей стороны молчать, когда напрасно нападают на моего друга, хотя бы в молчании моем и не было намерения повредить ему. Ионафан неоднократно доказывал пред Саулом невинность своего друга Давида и даже раз по случаю этой защиты едва сам не поплатился своею жизнью (2Цар.20,33).

        Измена другу

   Она обнаруживается различно или при различных обстоятельствах. Так: 1) забывает своего друга человек, когда возвысится пред ним властью, чином или богатством, между тем как сказано: «не забуди друга в душе твоей» (в радости) (Сир.37,6). Для виночерпия фараонова, когда он снова возвысился, как бы и перестал существовать на свете Иосиф, с которым между тем он сидел в темнице (Быт.40,23). Вины со стороны друга моего, без сомнения, еще нет в том, что он, подобно мне, не возвышается званием, чинами или не богатеет: не возможно же всем быть в одном звании и состоянии. Таким образом, если произнесен обет дружбы, то изменять дружбе не следует, кроме того случая, когда кто либо сделается высшим начальником своего друга. Но и в этом случае разрыв дружеского союза должен произойти при тех же условиях, как вообще благоразумие требует прекратить с кем либо дружбу, т.е. без оскорбления друга, не тотчас и не так, чтоб «вместо друга» затем сделаться настоящим «врагом» (Сир.6,9). 2) Оставляют друга, когда его застигнет безвинно или только по малой вине его, которая между тем не имеет отношения к союзу дружескому,—застигнет какая либо беда, например, гонение на него со стороны сильного лица, потеря им должности или иное несчастье: «и есть друг во время свое, и не пребудет во время скорби твоея» (Сир.6,8). Для кого же это составляет новость, что когда придет, как говорится, черный день в жизни, то все «друзья—приятели отшатнутся»? Как тут унижают себя люди! Ионафан, напротив, тем крепче привязывался любовью к своему другу, Давиду, и тем чаще желал видеть Давида, чем сильнее преследовал последнего Саул. Тогда Ионафан снова повторил пред Давидом завет неизменной дружбы (1Цар.20,42). Нет; во дни-то несчастья и требуется доказать верность дружбы и полезно снова уверить друга неизменностью ее: «вы же есте пребысте со мною в напастех моих», говорил Иисус Христос своим ученикам (Лк.22,28), которых называл своими «друзьями» (Ин.15,14). 3) Выведывают дружеские тайны сердца, и потом раскрывают эти тайны: «открываяй тайная... не обрящет друга» (Сир.27,16). Еще после размолвки, и даже самой сильной, друзья без труда могут примириться между собой; но когда один из них злонамеренно раскроет дружескую тайну; не будучи обязан к тому ни законом гражданским, ни совестью: тогда этот изменник сам подает повод прекратить с ним дружество и уже не восстановит по прежнему союза дружеского хотя бы и желал. Не следует играть дружескими тайнами даже и после разрыва дружбы, тем более в самой дружбе. 4) Не скучают о друге в случае разлуки с ним, не платят за его посещения взаимными посещениями и, сколь бы долго ни было свидания с ним, не идут к нему сами или не приглашают его к себе. Апостол Павел, напротив, писал к Тимофею, которого дружески любил (Фил.2,20): «желал видети тя... потщися скоро приmu ко мне» (2Тим.1,4;4,9). Не скорбят в случае смерти друга, между тем как «прослезися Иисус» при гробе Лазаря (Ин.11,35), что иудеи, бывшие при этот, могли объяснить только лишь задушевною, дружескою любовью Господа к Лазарю. Наконец, 5) разрывают дружбу по одной лишь нетерпеливости, из-за малого неудовольствия, даже по одному недоразумению или не проверенному наговору со стороны: «вины (случая) ищет... хотя отлучитися от другов» (Притч.18,1). Действительно, неблагонамеренная это ложь и грех пользоваться самым малым случаем к разрыву дружбы и не допускать к себе друга лично объясниться. Но если даже будет и доказана неверность друга: и тут нужно еще узнать,—не была ли это только оговорка его в словах (Сир.19,17).

        Оставление старого или отцовского друга

   «Друга твоего или друга отча не оставляй» (Пртч.27,10): «новый бо несть точен» (Сир.9,12) (не сравнится с испытанным, старым другом). Да; противно собственной пользе оставлять старинного друга, с которым на какое либо время прекращена была дружба по необходимости, например, по случаю разрозненной жизни и за невозможностью или неудобством продолжать дружескую переписку с ним (а при удобстве дружеская переписка—священный долг друзей). Если друг в прежнее время не оказал измены и если обстоятельства, например, местопребывание его, род службы,—позволяют снова сойтись с ним: следует возобновить с ним дружбу.—Отцовского же друга (когда уже есть и свои друзья) надобно держаться, сколько по уважению к памяти отца, столько же ради той особенной пользы в жизни, какою можно пользоваться от опытности этого друга. Вообще, кто каждый год вводит в свой дом новых друзей и близких—знакомых, оставляя старых, т. е. тех, которые более не представляются ему нужными (а как много таких!): тот никому не бывает другом, у кого только множество знакомых, но нет друга.

        Недружелюбие

   «На всякое время друг да будет тебе» (Притч.17,17); «есть друг прилепивыйся паче брата» (Притч.18,25). Человек недружелюбный, например, от своей гордости, по которой не находит никого достойным своей дружбы,—остается не без потери самому себе: он не наслаждается теми благородными чувствами, которыми награждает истинная дружба, и от скуки или одиночества своего часто ищет вредных развлечений. Впрочем, недружелюбие, или отсутствие друга, может и не составлять вины. Иногда в окружающей среде, действительно, невозможно найти друга по своей душе, а особенно по своему духовному—религиозному направлению, между тем как с прочими подружиться не безопасно. Дружество требует взаимности сердец. Для дружества нужен человек такой, с которым бы можно было обмениваться мыслями и чувствами, свидание с которым облегчало бы душу и на которого в трудных обстоятельствах жизни можно было бы положиться. Искренние друзья, сойдясь между собой, выплакивают свою душу (1Цар.20,41), равно как спешат поделиться своею радостью, если которому из них будет радость какая; они любят дарить друг друга любимыми вещами (1Цар.18,4). Если для такой-то дружбы не находится человека, между тем как в сердце есть готовность предаться верному другу, и если все попытки найти друга, не только для бесед о спасении души, но и для одного разговора о высших и благородных предметах, например, об ученых, оказались напрасными: в таком случае—повторяем—безвинен не имеющий у себя друга и этому человеку остается иметь другом только ангела—хранителя своего. Да и дружество для лиц твердых своим направлением менее нужно (например, в монастырях), чем тем людям, которые не столь тверды, и при этом в своей жизни встречают неудачи, нападения или огорчения. («Побратамиться» же с кем, т.е. во войти в союз братской любви и взаимной до самоотвержения помощи, с особенными обрядами, как например, отвратительное питие крови друг у друга,—о! это грех, подлежащий пятилетнему запрещении. (Номокан, пр.165): христиане все братья между собою по Христу).

        Пристрастие к сверстникам (товарищам) или, напротив, пренебрежение ими

   Царь Ровоам, по слепому пристрастию к своим сверстникам, послушал их совета, чтоб сделать на первый раз угрозу подданным, и тем навсегда расстроил свое управление (3Цар.12,1-21). Пристрастием к товарищам по воспитанию, очевидно, доказывается одно самолюбие. Оно-то не дает видеть в товарище неисправностей, заставляет быть излишне снисходительным к погрешностям товарища. Но, с другой стороны, и пренебрежение теми, с которыми делилась детская и юношеская жизнь, недостойно христианина. Почему?—Потому что здесь человек показывает невнимание к такому возрасту своему, который сравнительно с последующими годами его жизни, очевидно, представляется менее поврежденным; следовательно, он показывает невнимание к самому лучшему и, так сказать, богодарованному времени в своей жизни.

       
Жизнь гражданская и общественная

        Оспаривание верховной власти

   Первым царем на земле был Адам, равно как дети его были первыми природно-подданными его. Затем, явилось на земле другое и третье семейство. В каждом семействе считалось членов до сотни и более: тут были и дети и внуки и домочадцы. Отец семейства назывался «патриархом» и был для своей семьи, как для маленького государства, и государем и судьей и военачальником в случае нападения врагов. Потом из больших семейств составились народы, из народов образовались государства, а совместно с этим из власти патриарха возникла власть законодателя, судьи и, наконец, царя. Посему после семьи, как и вообще после самого тесного круга взаимных человеческих отношений (дети и отцы, ученики и учителя, слуги и господа, благодетели и друзья), что до селе было предметом наших размышлений,—мысль наша естественно обращается к жизни обществ и целого государства. Здесь же она первее всего встречается с божественным происхождением верховной, или царской, власти. Что богодарованная власть отца в каждой семье; то от Бога же власть царя во всенародной, или государственной, семье. И как не отец сам сочинил себе власть в отношении к детям и не дети дали или предоставили ему эту власть, но Бог, но Творец всех, вместе с сотворением человека благословивший его отцовскою властью над детьми: так и верховная, царская власть—Божие дарование и Божие благословение; отсюда идея «величества» (как и титул величества), всего лучше оправдываемая в одном лице (монархия, единодержавие); отсюда государь—существенно самостоятелен, особа священная и неприкосновенная. Так и царская власть должна переходить от одного лица к другому при самом рождении с преемственным престолонаследием, а не может быть назначаема или определяема по выбору от народа (кроме крайнего случая, например, с пресечением царского рода), равно как и заменяема «народным управлением». В св. Писании видим, что над евреями Сам Бог царствовал (1Цар.8,7); а затем Сам же Господь воцарял для них царей. Видим там не только назначение от Бога царей правоверных, или православных, но и усвоение имени помазанного самым языческим царям, как например, Киру персидскому (Ис.45,1). Видим, что Всевышний уделяет царям самое имя свое, называя их богами (Пс.81,1). После этого можно сказать, «что на небе или в религии Бог, то на земле и в обществе царь». И так «не прикасайтесь помазанным моим» (Пс.104,15) ни самым делом, как например, дерзким усилием отнять у них наследственный престол или только ввести народное (республиканское) управление, ни словом и писанием в этом роде, т. е. проповедованием таких мыслей (идей): верховная, царская власть утверждается на вечных законах Божиего мироправления. И так отвергать необходимость, божественное происхождение и священные права царя есть великий грех. Это один из самых богопротивных грехов, которыми будут отличаться люди пред кончиною мира (Солун.2,4). Церковь православная подвергает за него анафеме (Чин в вед.правосл.). Нет,—заповедь: «чти отца» относится и к царю, как отцу всего отечества, а с нею и соединяются обетование: «да благо ти будет». «Батюшка царь»,—это слова, выражающие родственные понятия относительно семьи и государства, составляют для русского человека и приятное и священное предание.

        Поносное слово или только хульная мысль на царя

   «Князю людей твоих да не речеши зла» (Исх.22,28) «и в совести твоей не клени царя» (Екл.10,20). А также слово Божие поручает птице небесной донести ту хульную речь на царя, которой почему либо не преследуют слышащие из людей или свидетели (Екл.10,20). Так угодно Господу Богу, чтоб люди не прикасались к помазаннику—царю не только внешним каким либо насилием и намеренно, но и одною ропотливостью, одним неосторожным словом и осуждающею мыслью. Грешат, посему, те люди, которые ропщут на какие либо новые законы от царя, не понимая истинной цели этих законов;—приписывают царю нечистые намерения в правительственных учреждениях и требованиях; любопытствуют, и потом легкомысленно передают другим о личных качествах царя:—припоминают и осуждают в одном сердце слабости его. А нужно бы помнить, что царь дает отчет одному Богу и что державным (и без того, от Самого Всевышнего) «крепко настоит испытание» (Прем.6,8). На что уж Саул был не добрый царь, убийца и притеснитель невинных лиц. Но когда Давид только лишь отрезал полу у его плаща, — почувствовал в душе своей страх; потому что видел в нем помазанника Божия, хотя и сам уже был помазан на царство (1Цар.24), избран был стать на его месте.

        Неискреннее отношение к радости или печали царя, всего дома его, а отсюда—неискренняя молитва о нем

   «Творити молитвы, моления... за царя» (1Тим.2,1). Всякую радость и всякую печаль царя, как и во всем доме его, подданный должен принимать за собственную; потому что с участью царя, как с участью отца в семье, соединена участь всех: например, во дни Соломона Израильтяне спокойно почивали «кийждо под виноградом своим» (3Цар.4,25). Затем, служение царя столько многосложное и в то же время так много он имеет препятствий к выполнению своих добрых преднамерений то со стороны непонятливых подданных, то от неверности лиц, которые разделяют с ним власть,—что после всего этого только при силах свыше может он достойно проходить свое служение. Посему не должен ли каждый подданный положить с усердием поклон Господу Богу за своего царя, да проникает царь своим взором во всякой мрак неправды человеческой, да крепки будут его силы! Да; каждый, кто приходит в церковь на царский молебен или к царской панихиде, должен приходить не так, чтоб выполнить только гражданскую обязанность или обычай, но по совести. В другое же время выстояв в церкви службу, никто не должен бы уходить до окончания пения о царе: «благочестивейшего». Приведенная нами заповедь о молитве за царя дана была еще в то время, когда цари были не христиане, а язычники, и естественно—не защищали Церкви, напротив гнали ее.

        Несохранение тайны царевой или служебной

   «Тайну цареву хранити добро» (Тов.12,11). Будет ли кому лично вверена царская тайна относительно управления государством или доверена на ряду с другими по службе, всякую подобную тайну гражданин должен хранить до времени. Как тайны какого либо дома знают только старшие в семье, но и младшие, как либо узнав их, если благоразумны,—не выносят их за порог своего дома; так должно относиться и к тайнам служебным. Пусть иной раз будут только канцелярские тайны, которые, например, известны стали в присутственном месте, в заседании какого либо комитета или совета или от одного высшего начальника: открывать их без всякой полезной цели, как только занимательную новость или как предмет для своей корысти, а тем более в виду явного злоупотребления другими,—открывать не следует. Еще не обнародован какой либо новый закон (обнародовать же его иметь право власть законодательная), а там уже знают о нем и думают воспользоваться им для своих выгод и заблуждений, не по духу и истинной цели его. Только что порешили произвести ревизию на какое либо должностное лицо или целое учреждение вследствие злоупотреблений их, например, по хозяйству: а через день, если не через час, уже знают виновные о ревизии на себя и стараются сокрыть доказательства своей виновности. По меньшей мере вред от разглашения служебных тайн: неприятные внутренние отношения одного начальственного учреждения или лица к другому и пересуды; в каком либо совете или комитете только были сильные пререкания, и это делается предметом для переговора частных лиц; дана для прочтения какая либо деловая бумага или выписка из нее, и распространилась молва для чьей либо чести оскорбительная. Одни дела по содержанию своему чистые и для чистой цели могут быть сообщаемы, например, когда ходатайствуют разрешить что либо общее или часто полезное. На сей раз делается некоторое разъяснение и в самом законе гражданском надписью на бумагах: «секретно». Наконец, хранение важнейших тайн по службе вверяется под клятвою: «вверенную мне тайность крепко хранить буду,..», говорит присягающий на службу. Потому открытие их было бы еще и клятвопреступлением.

        Неуважение к государыне

   «И рече (царь Есфири, жене своей): что ти есть Есфире?.. дерзай…: общее, повеление наше есть» (Есф.5,1). Супруга царя воспитывает наследников престола его. Она разделяет с ним в некоторой мере бремя его великих трудов, например, по устройству и благосостоянию человеколюбивых заведений, по управлению женскими учебными заведениями. А всего главнее: в данное время она состоит покровительницей хоть не громкому, но близкому к сердцу каждого христианина, да и для государства, в высшей степени важному делу, это — «православное миссионерское общество в России». Посему грех не иметь глубокого уважения к государыне.

        Непочтение к наследнику престола и ко всему царствующему дому

   «От плода чрева твоего посажду на престоле твоем» (Пс.131,11). Следовательно, наследник престола бывает по особенному предопределению Божию. Он носит образ Христа, «его же Отец положи наследника всем» (Евр.1.2), Самодержавный царь еще при жизни своей назначает его своим наследником.— Что же до прочих членов царствующего дома, из которых одни родились в этом доме, другие вошли в него посредством брачного союза, то здесь видим от самого Бога «род избран, царское» (1Петр.2.9) семейство. Потом каждый из членов его несет свою долю службы для государства, и несет тем с большою пользою для государства, чем ближе по крови к самому государю. И так долг русского человека и православного христианина душевно почитать наследника престола и весь царственный дом, — почитать, как и самого царя, гораздо более и усерднее, чем почитают соединенный с ним по гражданской жизни поколения, т.е. некрещенные инородцы.

        Злонамеренное оскорбление памяти умерших царей

   Давид не похвалил воина, который радовался смерти Саула (2Цар.1,14-15). Пусть умерший царь уже живет в другой стране, где «в равном достоинстве царь и воин»; пусть нет уже отношений его к живым людям, которыми он повелевал: но отношения живых как подданных, не прекращаются ни на минуту вообще к высокому имени царя. А это имя тотчас приходит на память с названием умерших царственных лиц; оно и перешло по наследству от них к нынешнему царю. Таким образом, грех это дерзости злонамеренно переговаривать о слабостях умершего царя или иначе как оскорблять его.

        Большее расположение к западным государствам, чем к своему отечеству

   Несколько примеров патриотической любви показал нам Богочеловек и Спаситель наш. Так в словах к самарянке: «вы кланяетеся, его же не весте; мы кланяемся его же вемы» (Ин.4,22), Иисус Христос ясно отличил свое отечество от чужого: «вы…и мы...», в первом случае разумея самарян, а во втором—иудеев: так он плакал об Иерусалиме, столице своего отечества (Лк.19,41). Так-то и каждый христианин, любя весь мир человеческий, который находится под управлением одного Царя небесного, в то же время должен иметь особенную любовь к своему отечеству; потому что отечество не им лично выбрано, а Самим Богом указано ему, когда он родился. Соотечественники связаны между собой одною верою, происхождением, языком, обычаями, законами, воспоминаниями о славе или же о бедствиях своих предков, памятью о знаменитых войнах и царях. Отечество освящено для человека благодеяниями Божьими, если не в тех, то в других и в третьих пределах его. Что же собственно до русской земли, то она и не иначе называлась прежде в истории, как «святая Русь», как «святая земля». Почему же? В смысле особенных-то чудесных благодеяний Божиих к ней, а также по великому множеству людей, мученически проливших на ней кровь свою за отечество, и по обилию угодников Божиих, которые почивают в ней мощами.—Посему не любить своего отечества и предпочитать его другим государствам—такое же низкое и не благодарное чувство, как сын не любит своего отца, а хочет иметь привязанность к посторонним лицам, которые не родили и не воспитали его. В русском же человеке это чувство тем более не справедливо, что сами западные государства, видя обширности земли русской и исчисляя ее богатства, с завистью смотрят на нее; а также благонастроенные из заграничных посетителей высоко ценят гостеприимство и набожные чувства в русском народе. Конечно, не достойна христианина и слепая привязанность к отечеству, когда например, русский гордится и хвалится тем, что он «русский», тогда не хочет я слышать о том, что есть лучшего в других землях, когда порицает и ненавидит без разбора все чужое. Но еще вреднее и виновнее пристрастие к иноземному; потому что им загубляется чувство патриотическое в своем основании; потому что, действительно, никак не найти за границей многих прекрасных качеств русского человека.

        Предпочтение к службе, в благотворительности и во всем иноверцев и иностранцев своим русским

   Христос-Спаситель благотворил преимущественно и проповедовал прежде всего Израильтянам: «несмь послан, токмо ко овцам погибшим дому Израилева», говорил Он (Мф.15,34). А потом уже Он повелел апостолам распространять евангельскую проповедь между язычниками. Также поступали и апостолы (Деян.13,46), из которых один учит: «да делаим благое ко всем, паче же к присным в вере» (Гал.6,26). После этого кто обходит своих—русских и дает преимущество службы или должности иностранцам ради того только, что эти люди, говорящие другим языком и пришедшие издалека, кто определяет иностранцев без особенной нужды начальниками над природными русскими, кто предпочитает их и в делах благотворительности, принимая например, деятельное участие в постройки для них богаделен, колоний; тот поступает, очевидно, не в духи христианском в отношении к своим. Если же видят здесь не более как человеколюбие, которое не ограничивается пределами своей земли, то непонятно: почему же в своей-то земле, среди своего народа, не доказывается делами та же милосердая любовь к человечеству, как доказывал ее для евреев Христос-Спаситель?

        Предпочтение иностранных языков в изучении и в разговоре отечественному

   «Глаголаху азотским языком, и не умеяху глаголати иудейски. Я запретих им», так ревновал в свое время Неамия против пристрастия употреблять чужой язык до пренебрежения своим (Неем.13,24-25). Есть такие русские, которые как бы стыдятся своего языка, который между тем столько звучный и выразительный; родители, прежде всего, учат своих детей немецкому, или французскому языку, а потом уже русскому, приглашая к 10-летним одновременно и учителя русского языка и законоучителя. Другие из русских, передавая обществу полезные знания из иностранной науки или практики, без всякой нужды наполняют свою речь иностранными словами, так что при чтении их книги русскому требуется еще иметь или словарь иностранных слов или толкователя-переводчика. Третьи, не учившись никогда никакому другому языку, кроме русского, подражательно и большею частью бессознательно употребляют в разговоре иностранные слова (фразы). Такое предпочтение чужого своему природному языку разъединяет сословия, между которыми всегда огромное большинство знающих только свой природный язык, а особенно разлучает с народом тех, которые по своему образованию могли бы быть его руководителями. Затем—превращает русского в иностранца, иностранцам же дает повод горделиво и презрительно обращаться с русскими. Далее: питает тщеславие, заставляя запасаться для разговора в обществe словами иностранными. А всего главнее: отвлекает внимание от изучения священного и церковного языка—славянского, от которого происходит и русский, а с этим охлаждает чувства любви к православной вере. Только народу пленному или потерявшему надежду быть самостоятельным требуется, безусловно, изучать чужой—иноземный язык, хотя и тут благородный пленник дорожит своим языком: «како воспоем песнь Господню на земли чуждей?» (Пс.136,4).

        Заимствование от иностранцев явно вредных обычаев

   «Вся искушающе, добрая держите» (1Сол.5,21). Можно заимствовать от некоторых иностранцев—по старшинству их пред нами в образовании, в благоустройстве гражданском или хозяйственном—полезные улучшения: но страшно перенимать такие, которые касаются внутренней жизни, который заставляют расставаться со своим наследованным добром и уже не заслуживают названия улучшений. Так увеселения и увеселительные дома; странные порядки в общежитии и семейной жизни, например, превращение гостеприимства только в совместной обиде с другими в гостиницах на свой же счет, вообще—вместо богоблагословенной семейной жизни, жизнь почти исключительно вне своих домов, в кружках общественных: а также сожитие гражданским браком или гражданские (без священника же) похороны: все это, перенимаемое с запада и известное у нас большею частью под словами иноязычными, или только одобряемое;— все это что же иное, как не тонкая, обольстительная приманка, но вместе с тем, самая страшная зараза для нашей народной нравственности?

        Бегство из отечества или только без нужды проживание за границей

   «Благоволиша.. камение его и перст его ущедрят» (Пс.101,15), т. е. некогда для детей Иерусалима самые камни были любезны, и самый прах с путей отечества был приятен: иудеи плакали за границей (Пс.136,1). Иаков же завещевал не оставлять и костей своих в чужой стране (Быт.49,29). Пусть можно путешествовать за границу,—например, с тем намерением, чтоб, по словам премудрого, «узнавать доброе и злое между людьми» (Сир.39,5, а узнав доброе или лучшее (в науках, в художествах, в промысловых искусствах) потом водворять все это на своей родине. Но бежать из своего отечества на чужбину по причине, подобной тому, как некогда бежал Авессалом, т.е. вследствие какого либо преступления; но по долгу и без нужды проживать за границей, ради одной приятности жить в тех местах, где воздух теплее, небо светить лучше, растительность разнообразнее и обильнее; но часто путешествовать за границу, потому что позволяет состояние, потому что после первого и второго путешествия туда снова манит,—что там больше разнообразия и веселья:—все это вредит во многих отношениях. Нужно бы служить отечеству своими силами: а любитель заграничной жизни не несет этой службы и заставляет служить за себя других, будто родная его страна не заслужила уважении я, будто ему унизительно оставаться с родным народом; он думает только о своих личных наслаждениях; он совсем отвыкает от труда после заграничной жизни, где каждый день можно рассматривать то и другое или быть в том и ином собрании. Нужно бы содействовать обогащению своего отечества: а заграничный житель расточает русские монеты в чужих землях. Нужно бы ценить свои блага, какие имеются в русской земле: а любителю заграничных путешествий так же все не нравится в России и также для него все отличное только у других народов, как человеку, который мало живет дома, в гостях лишь хорошо и весело; а дома все худо и все здесь раздражает его. (Отсюда, по возвращении из-за границы, рассказы только о прекрасном там и увлечение этими рассказами к духу иноземному других). Нужно бы развивать себя в жизни по святому православию, что составляет последнюю цель человеческого бытия: «яко сие всяк человек»; а за границей отсутствие церквей, и потому православный отвыкает там от церковной молитвы, начинает не отличать и воскресного дня от будней. И так жизнь без нужды за границей несомненный грех.

        Неоказание помощи своеземцу в чужой стране

   Прав. Товит, проживая в чужой стороне, доставлял несчастным своим соотечественникам, которые бедствовали в плену, и хлеб и одежду, а умирающих между ними или убиваемых врагами погребал (Тов.2,1-9). Приехавший в чужую страну и застигнутый там крайнею нуждою, между прочим, и не знает к кому прибегнуть за помощью, а туземцы в свою очередь не знают его, чтоб с уверенностью в полезности своего благодеяния помочь ему. Главное, же: там все основано на человеческом расчете; там на каждом шагу отвечает за себя только положительный труд; но, вместе с тем, и к труду более благодарному везде уже приставлены или пристроили себя свои люди, так что постороннему остается одна лопата, между тем, как он по неволе должен сказать о себе: «копати не могу» (Лк.16,3). И так надежная помощь в нужде русскому за границей может быть только от соотечественника,—и грех, если последний отказывает в этой помощи.

        Участие в тайных обществах или в явном возмущении

   «Утаитися.. ничесому же: несть бо во углге сотворено сие» (Деян.26,26). Если б и сознавалась необходимость в перемене каких либо общественных или местных учреждений, то эта перемена должна произойти не без ведома правительства, и только путем, указанным в законе, например, и гласностью, также в законных пределах ее. Люди, замышляющие тайные общества или только присоединяющиеся к запрещенным обществам и сходбищам, безрассудно грешат против самих себя; потому что они никогда почти не успевают в своих замыслах, потому что над ними сбываются слова евангельские: «ничто же покровено есть, еже не открыется» (Лк.12,2); преследование их со стороны законной власти неизбежно.—Сам небесный мироправитель, Господь Бог, пред которым «вся нага» (Евр.4,13), не потерпит их тайных сообществ и запрещенных сходбищ, например, когда они направляют свои действия к изменению порядков государственных или к нарушению общественной нравственности или же к распространению противохристианских учений.—Таким образом, торжество или успех их бывает кратко-временные, наказание же тяжкое и продолжительное. Не без вины и наказания остаются на сей раз и знающие, но не предъявляющие об этих противозаконных обществах и запрещенных сходбищах, а также допускающие быть собранию их в своих домах или каких либо владеемых местах. О, если б жалкие раскаялись в своих заблуждениях и с полною искренностью открыли бы себя пред правительством, прежде неизбежного открытия их тайных действий! Тогда они получили бы снисхождение и даже полное помилование.—«Видев же Пилат, яко ничто же успевает, но паче молва бывает» (Мф.27,24),— вот пример и явного народного смятения,—пример, который одним напоминанием устрашает христианскую душу. Да, те люди, которые первые начинают или только поддерживают народный бунт, также безрассудно погрешают против собственной безопасности. Торжество их еще короче, а горькую чашу затем остается им пить долго-долго. Господь Бог оставляет их, потому что они сами оставляют Его, забыв, что Он есть верховный правитель мира и народов: «потерпи Господа, мужайся», сказано (Пс.26,14). Они безжалостно относятся и к спокойствию других; потому что в этом случае ход дела (по крайней мере вначале) обыкновенно бывает таков: преступление совершается, не многими, а вина падает на весьма многих. Прежде всего, здесь легко бывает увлечься примером людей возмутительных, как например, в сословии крестьян: иные ничего не думали и не совещались предварительно, но скоро пристают к толпе, которая их подстрекает и подговаривает (одно какое либо решительное и безумное слово пред толпой, которая вышла из себя, и—могут посыпаться брань и удары.. (так погиб невинный Амвросий во время моровой язвы в Москве). Посему люди увлеченные возмутителями, когда по первому же воззванию или вразумлению начальственного лица или же сами по себе разойдутся, оставят всякое намерение о преступном сопротивлении и восстании,— эти люди и заслуживают снисхождения. Но зачинщики и подговорщики, словом—главные виновники в возмущении, хоть бы также не имели между собой предварительного соглашения они и тут не остаются без вины пред своею совестью и без казни от суда гражданского. В бунте и совершенно невинные из-за этих виновных или подвергаются страху суда и казни или на самом деле терпят большие потери в своем хозяйстве, часто и до основания -разоряются.—Совсем не так поступали христиане первых времен. Они ни тайных обществ, в смысле гражданском не составляли из себя, ни к явному возмущению никогда не прибегали, хоть внешнее положение их было невыносимо. Когда зажигали их дома за то только, что они христиане, когда им самим достаточно было бы одной темной ночи, чтоб вооружиться против угнетающих: они не делали ничего, потому что признавали возмущение противным общественному порядку. Когда их мучили, когда даже до того ругались над ними, что вырывали из могил трупы их умерших собратий: и в это время они были далеки от какого либо возмущения или междоусобия. Наконец, они не сопротивлялись своим мучителям за веру, которые действовали под видом суда и власти, не сопротивлялись, хотя сопротивление их не было бы преступными. Они находили свое противодействие бесполезным для себя, а для прочих лиц в обществе очевидно-опасным, и таким образом, только предавали себя воле Божией. Так, если б ныне жителям какого либо селения были самые невыносимые притеснения в общественной жизни,—где же благоразумие, где самопощадение себя и ближнего, где веpa и имя православного христианина, если будет их решимость на тайное сопротивление или же на явное возмущение? «Спаси, Господи, люди твоя!»

        Пристрастные выборы в должности и склонение к тому же других

   «Кийждо не своих си, но и дружних кийждо смотряйте» (Филип.2,4). Между тем, свои только личные виды имеют люди: а) когда выбирают в должность родственника, чтоб чрез него возвыситься или только дать ему кусок хлеба (разве служба—милостыня?),—вообще выбирают по влечению родства, будто и лучше нет на свете человека, который им родственник, а также по связи только дружеской и по знакомству; между тем напрасно обходят таких, которые не пользуются счастьем быть им знакомыми и которых они сами не заботятся (а должны бы позаботиться) ближе узнать с целью выбора их на службу; б) когда выбирают богатого помимо его достоинств, расположения и досуга к службе, чтоб только угодит ему своим голосом в его пользу; в) когда выбирают, например, своим начальником, человека смиренное по характеру и не самостоятельного, иногда же и не дальновидного, чтоб при его начальстве спокойнее оставаться с собственными слабостями: такой человек и не скоро усмотрит их слабости и не будет строго преследовать их; напротив, когда он будет начальником, им же они думают управлять по-своему,—не состоя во главе управления, надеются между тем проводить чрез него в дела общественные или земские, свои личные и грешные виды; г) когда выбирают человека, который нравится по первым впечатлениям, например, своею ловкостью в разговоре или в движениях, отвергая других лиц опять в силу одних впечатлений, не располагающих в пользу этих лиц, — между тем как нужно руководиться в выборе не кратковременными впечатлениями, но исследованием того: способен ли известный человек, и имеет ли надлежащие сведения для дела, которое ему поручают, а главное—честен ли он и богобоязнен ли, так как слово Божие велит избирать не только «мудрых» но и «праведных» (Исх.18,21;Втор.1,15); д) когда обходят выбором в должность (особенно если выбор бывает закрытый) человека такого, со стороны которого опасаются в совместной службе с ним противоречий, потому что он при своей благонамеренности и правдив характером,—или с которым раньше была какая либо личная неприятность, но которого между тем открыто же, за его неотъемлемые достоинства, сами приглашают на должность (упрашивают баллотироваться): таким образом, для этих людей тайный выбор есть не что иное, как тайная же ложь, которая легко сходить им с рук, или как тайная месть и лукавая сделка со своею совестью; эти люди составляют бремя для общественного или сословного собрания, недостойны права выбора для других и для себя самих; тайность же их действования помогает им ускользнуть от законного исключения их из собрания навсегда, но за то пред совестью своею они тяжкие изменники. — Кроме того, сами обходя выбором достойнейшего человека, иные громко рассуждают, что этого человека и не следует выбирать или же в виде догадки — предположения высказывают о других лицах, на которых будто бы падет жребий выбора, и этим самым предзанимают чужие мнения во вред одного и в пользу другого. Есть такие, которые не ради уместного и искреннего хлебосольства, но с одною целью задобрить, предлагают обеды избирателям, наконец—дают и деньги или только обещание каких либо льгот, пособий, а последние с охотою принимают все это,—чтоб подать голос «за» или «против» при выборе. Но когда пристрастные избиратели теми или иными путями возьмут верх,—предоставит известную должность человеку не достойному, который с первого же раза будет делать опущения и злоупотребления:—тогда они вредят самим себе; потому что, передав ему свой голос (например, по службе, гласного) или удостоив его своего доверия (например, как начальника по выбору), они должны волей и неволей терпеть его до нового выбора, так что тут уже поздно говорить: «кто тя постави над нами судиею?» (Исх.2,14). С другой стороны: пристрастные избиратели, обходя своим выбором человека, который и способен к делу и честен и трудолюбив, и только—лишь не приходит по их личному характеру и не по страстям им, —вредят опять не этому собственно человеку, потому что он может быть и доволен остаться без выбора, а пользе общественной. О, какое же это зло—пристрастные выборы на должности во всех отношениях! Во сколько крат лучше пошли бы дела городские или сельские или земские или в одном каком состоянии и учреждении, если бы избиратели действовали с христианским самоотвержением, по убежденно истинному, а не ложному и на словах, радея о пользе дел, а забывая о лицах и о своих личностях!

        Злоупотребление своим влиянием и властью в общественных собраниях и на мирских сходах

   «Архиерее же и старцы наустиша народы» (Мф.27,20), вот кого напоминает этот грех! Как, с одной стороны, в общественном собрании каждый вправе иметь свой личный взгляд на дело: так, с другой, прочие члены собрания не должны отказывать в своем внимании к этому голосу. Справедливо также, что из противоречий или из борьбы голосов вырабатывается истина. Но при этом каждый почти раз может быть и преобладание чьего либо голоса,— преобладание или заслуженное, например, по высокому чину, по старшинству лет, по достопочтенному образу жизни, а особенно по уму и лучшему в сравнении с другими пониманию дела, или же только принудительное и искательное, как например, по влиянию начальнической власти, по богатству состояния или просто—по одной смелости и бесстыдной крикливости. Кто, пользуясь на общественном или сословном собрании или же на волостном суде этими-то преимуществами своего голоса, а то и насильственно присвояя себе их,—явно злоупотребляет ими: хоть отвечает пред Богом и за самое дело, которое вместо защиты и поддержки выдает или продает, и за увлечение на свою сторону других, которые волей ила неволей с ним соглашаются. Не о том наша речь, чтоб первому кому высказать свое мнение: иные стесняются прежде подать голос и таким образом, держится несколько времени общее молчание. А также — и не о том, чтоб, действительно, вперед провести такое мнение, которое много раз прочувствовали, заключает в себе одну истину в пользу, но против которого ожидаются недобрые возражения. Речь наша собственно о неблагонамеренном, или по меньшей мере, о самоугодливом преобладании. Да; несомненно грешит тот общественный человек, который один берется решить вопрос, когда и не просят его об этом;—который предварительно собрания старается собрать голоса на свою сторону; — пользуясь правом председателя или же без этого, нарочито приглашает, на самое собрание, где будет обсуждаться интересующий его вопрос, готовых или всегдашних своих сторонников, так что благонамеренные члены собрания находят этот вопрос уже предрешенным и по меньшинству своему ни в чем не успевают, а только— лишь противоречием своим навлекают на себя не удовольствие прочих;—который на собрании и никому не дает говорить;— тонко осмеивает и оскорбляет начинающих ему противоречить:—и все так только ради своих личных выгод, ради затаенных пристрастий или отвращений, а не для пользы дела, в которой бы глубоко был убежден.

        Злоупотребление доверием общества по должности гласного или члена комитета или учреждения какого

   Как невозможно, чтоб все вдруг говорили: так не могут все лица известного общества,—городского, сельского, земского, благотворительного, учебного или попечительного какого,—не могут сами непосредственно и лично заведовать делами своего общества. Посему бывают доверенные лица (директоры—члены), благоразумию и честности которых представляется ближайшим образом достигать целей известного общества. Этим лицам делается препоручение большею частью, если не всегда, неограниченное (уполномочение). Препоручители же по необходимости разделяют с ними последствия или умного или же вредного их деловодства. Между тем, иные из них злоупотребляют доверием, которого удостоены. Как же? Не следят за ходом дел, совсем не заботятся о деле, например, по начальному народному образованию.—Обременяют народную жизнь еще новыми налогами и ограничениями, например, в городовом положении или в земских учреждениях. А должны бы они стараться—облегчить народ на этот раз, изыскивая иные источники приобретения или только избегая излишних расходов. Почему должны? Потому что в народе больше нуждающихся, чем таких, для которых новый налог ничего не значит. Иной из нуждающихся и оплачивает безропотно (на словах) увеличенный налог, по долгу исправного гражданина: но не без болезни сердца делает эту уплату. Как довольны были бы общественники, например, в том же городском или земском быту, если б старанием и честностью своих гласных и прочих доверенных лиц были поставлены в такое положение, что не отдавали бы только от себя, но и получали бы; —если б например, при общем хозяйстве в некоторых случаях удешевлена была их жизнь, предоставлялись бы им большие и большие удобства жизни! Иногда же, напротив, доверенные лица вдаются в неуместную скупость, не соображая того, что деньги то пусть и не трогаются, но за то и дело нисколько не трогается вперед, что полезнейшее дело всегда дороже денег. Наконец, они не защищают прав и интереса своих доверителей пред другими ведомствами. Что же в особенности до сумм или материалов, на которые члены думы, управы, правления или комитета какого скупятся, а чаще всего бывают щедры, то хоть они также могут признавать себя личными вкладчиками этих сумм, но далеко суммы не их собственность. Таким образом, если и легко им не жалеть чужого, но как «неверные приставники» (Мф.25,27), они отдадут ответ Богу за свою неверность, и вместе за беззаботность приобрести в порученных им делах на пять талант другие «пять талант» (Мф.25,20). Таким образом, они не вправе говорить: «хотим дадим денег, хотим—откажем». Нет, в земских, например, суммах каждый собственник имеет свою долю вклада. Да и одно то, что правительство уступило обществу распоряжение этими суммами, а общество в свою очередь предоставило расходовать их своим доверенным гласным или членам управы,—это одно не дозволяет их считать личною собственностью и располагать ими только по личному произволу. О, если б каждый избранный член или депутат, как христианин, говорил и действовал на своей должности по образцу (идеалу) небесного препоручительства, или посольства, Спасителя своего! Если б, мысленно став пред лицо своих препоручителей или общества доверяющего, мог сказать к успокоению их: «дело соверших, еже дал ecи (поручил) Мне, да сотворю» (Ин.17,4).

        Недобросовестное и неусердное исполнение обязанностей службы

   «Со благоразумием (усердием) служаще, якоже Господу» (Еф.6,7). Если человек не сам искал службы, а служба нашла его, или если он даже и искал ее, но законным путем: в таком разе он должен смотреть на свою службу, как на Божие предизбрание или определение (1Петр.4.10). А поэтому и должен исполнять обязанности ее пред лицем всевидящего Бога, по христианской совести. Но есть люди, которые только—лишь занимают за собой место, например, они почти никогда не бывают в собраниях думы, земства, комитета, между тем как здесь часто и один превышающий голос (в пользу дела) имеет значение. Другие каждый раз скучают часами общественного собрания или заседания в совете, в съезде, в комиссии, в присутственном месте: торопясь разойтись по своим местам, не обсуждают всесторонне иного и важного дела, особенно при большом количестве дел, которые нужно заслушать и решить. Третьи не показывают сердечного усердия к службе, но ограничиваются одною формою ее: они выполняют не больше и не меньше того, чем требует буква, чтоб только по-видимому быть исправными, чтоб не встретить лишь замечания от высших или не лишиться должности, словом—не заботятся приносить больше пользы на своей службе, для чего бы, между прочим, должны были изучать необходимые для них законы, собирать по роду службы полезные сведения из практики других. Но что не всегда оценивают на службе ревность, напротив, чаще всего преследуют усердных служак, что выдающихся искренним усердием в должности не любят, а тех, которые выводят на ней одни внешние порядки—тех уважают и награждают: все это, однако, не оправдывает холодности к службе. Как в духовных делах, или в спасении души, так в службе общественной и государственной, истинный христианин может достигать успехов только лишь терпением и самопожертвованием; он помнит, что дело само по себе не виновато, чтоб его бросить, и что если мзда делателя не от человек, то тем цельнее и обильнее она на небе.

        Уклонение от бескорыстного служения отечеству в должностях по выборам, равно как и от повинностей общественных

   «Разгневася яростию Господь на Моисея» (Исх.4,12) в то время, когда Моисей отказывался от служения, какое предлагалось ему в пользу его соотечественников, хотя и отказывался по одному смирению. Тем более грех пред Богом уклоняться от общественных должностей ради сбережения себе большего времени на собственные, домашние или торговые дела. Если так каждый будет уклоняться от общественного служения, которое ему доверяет беспристрастный выбор общества: тогда и общество не может существовать или же в таком случае, нужно будет поставлять на общественные должности людей вовсе неспособных и недостойных. Надобно дорожить и правами самоуправления, которые предоставляют в известных случаях верховная власть, а не отказываться от этих прав. Только старость лет, уже слабая силами и напоминающая заботиться более для одного себя, или о «едином на потребу» (Лк.10,42), а также разве еще прежние заслуги обществу в понесении разных должностей, после которых желателен отдых: вот что может освобождать от согласия на ту или иную выборную должность! Первые христиане ни от каких общественных должностей не отказывались и так усердно выполняли их, что удивляли своим усердием язычников. Что же до платежа гражданских повинностей, то Сам Господь Иисус Христос показал нам пример и на этот раз. «Обнищавший нас ради» человек и не имевший у себя, как личную собственность, ни одного кодранта, Он на требование некоторых сборщиков тотчас велел Петру исполнить: «даждь им за Мя и за ся» (Мф.17,27). Затем, Он учил: «воздадите убо яже кесарева кесареви» (Лк.20,25). Посему противно христианскому долгу поступают те, которые уклоняются от казенных, общественных и земских повинностей или же оплачивают, их только лишь по принуждению (сто раз заставляют приходить к ним или же напоминать, — тянут недоимки из года к году). Законные повинности несут с нами не одни соотечественники, но даже в нашей стране и иностранцы, если имеют какие либо владения или промысловые занятия. Людям же состоятельным еще и то на этот раз не извинительно, если они не хотят и перстом двинуться чужой гражданской повинности в пользу какого либо многосемейного или болезненного согражданина, который между тем очень обременяется этою повинностью.

        Равнодушие к общественным нуждам и бедствиям

   «Любит бо язык (народ) наша и сонмище (синагогу) той созда нам», с такою благодарностью отозвались евреи пред Иисусом Христом о сотнике (Лк.7.5). Такого же благодарного отзыва заслуживает и каждый, кто жертвует от своего состояния местному обществу или всему отечеству во время их особенных нужд и бедствий,—жертвует не в видах гласности и награды, а по сознанию своего долга и бескорыстно. Но много бывает совершенно равнодушных к общественным нуждам, особенно из капиталистов. Так для иного не составило бы никакого обременения построить училищный дом в своем месте или провести мост через реку, который, между прочим, облегчил бы народ собираться в церковь (не нужно было бы далеко обходить кругом, или основать богадельню для беспомощных, престарелых и т. под.: но он ничего не хочет сделать по своей холодности к положению бедных своих односельцев. Другой по какой либо досаде на своих сограждан и по своенравию жертвует совсем не то, что могло бы облегчить их, но на предметы второстепенные, или терпящее отлагательства, притом—жертвует так, что со стороны общества еще требуется дополнительный сбор к его пожертвованию. Третий, переселившись из деревни, где родился, в город или в столицу, здесь по подпискам и из уважения к предлагающим подписки жертвует на что либо целые тысячи: а для своей деревни, которая сгорала или потерпела от наводнения, жалеет послать и сотню рублей. Иные нисколько не заботятся, когда соотечественники их голодают в каком либо краю государства вследствие неурожаев; равнодушны, если голодают даже и душевным гладом, как например, в тюрьмах за неимением там библиотек для чтения, хотя удовлетворить последнему голоду нужно уже в духе более христианской милостыни, чем гражданской благотворительности, и хотя эта умнейшая милостыня требует самых небольших затрат. Надобно помнить, что всеми частными пожертвованиями на общественные нужды облегчается и правительство, у которого вообще такое множество потребностей и расходов. Как сказано у апостола Павла о частных милостынях, облегчающих церковь, от которой в древности питались бедные: «да не отяготится церковь» (1Тим.5,16), так надобно сказать на сей раз и о государственной казни.

        Уклончивость от того, чтоб законным путем остановить очевидные и вреднейшие злоупотребления в делах своего общества

   Христос—Спаситель открыто обличал книжников и фарисеев за то, что они снедали «домы вдовиц» (Мф.23,14). Есть и ныне на общественных должностях такие люди, которые, вместо того чтоб приносить пользу обществу, обращаюсь все сердце свое «к сребролюбию и обидам» (Иер.22.12). Начальствуя они не вникают даже в дела сиротские, не защищают самых убогих (Иер.5,28), между тем как богатеют от неправедных прибытков. Расхищают сумму общественную по случаю каких либо общественных построек или заготовлений в запас; таким образом, мосты например, которые они должны были построить, числятся только крепкими, но далеко не безопасны для перевозимых тяжестей; дороги, которые требовалось исправить, по отчетам как бы усыпаны деньгами, а в самом деле наделены только рвинами; магазины общественные пишутся полными хлеба, но хлеб в них только воображаемый или гнилой. Известно также, что лесные стражи из своих же односельцев, приставленные охранять казенный лес, охраняют лишь свои карманы под защитою старших над собой,—без жалости обирают тех, которые волей или неволей везут лес. Вот в подобных-то случаях долг граждан или членов известного общества или земского собрания, особенно членов влиятельных и менее зависимых,—тотчас же останавливать злоупотребления законным заявлением и преследованием. Отзыв же «не мое дело» здесь не уместен; потому что дело общественное есть дело, касающееся и каждого в отдельности; потому что это значит желать, чтоб злоупотребления продолжались без конца, значит—в лице злоупотребляющих испытывать долготерпение Божие к вопиющим злоупотреблениям. Нет; ответственность за явные и вопиющие злоупотребления или за крайнюю недеятельность в делах местного общества, когда все это не обличается, и не преследуется, падает в некоторой мере и на каждого из членов этого самого общества (Иер.5,29).

        Нерасположениe к собственному званию

   «Кийждо в звании, в нем же призван бысть, в том да пребывает.. (1Кор.7.20) «пред Богом» (1Кор.7.24). Звание для каждого человека первее всего указывается его родопроисхождением, а затем первоначальным воспитанием, когда например, родившийся от купца, с малолетства же в примере своих родителей видит торговлю и слышит разговоры о торговле, а сын живописца с пеленок знакомится с картинками и рисунками. Но дальнейшее воспитание, и особенно природные способности могут, впрочем, располагать и к другому званию, не по преемству рода (1Кор.7,21). Только и тут решаться на перемену нужно лишь по особенному Божию указанию, по вызову обстоятельств или по требованию высшей власти. Почему так? —Потому что можно и фальшиво уверить себя в особенном расположении к другой службе. Поэтому, избрав себе иную службу, затем придется раскаиваться или искать еще иной. Можно предположить себя к чужому званию и чувствовать нелюбовь к своему—сословному по одному лишь примеру других или по моде своего рода, например, к должности врача, или же за одни внешние принадлежности, за формы какого либо звания, например, военного. Таким образом грешно без особенных причин и постороннего вызова изменять своему собственному званию и выбирать совсем иное. Тем более грех, состоя в известном звании— по собственному ли выбору или по родопроисхождению—и не имея уже возможности переменить это звание, скучать им, даже чувствовать к нему отвращениe и проклинать его. Такой гражданин или служака не может иметь преданности своему делу: а это вредно отзывается на благосостоянии общегосударственной жизни и составляет в некотором роде измену своему обществу или сословию. Такой человек, очевидно, не понимает и не хочет на деле достигать тех прекрасных качеств или добродетелей, которые выпадают на долю каждого звания: оттого незнакомые с утешениями в своем звании, которые, однако, можно найти при всей трудности или незнатности иного звания,—обыкновенно жалуются на свой род жизни. Нет, христианин (исключая худых дел) везде должен быть постоянным: тогда-то он и «силен внутренно». Так и в отношении своего звания или сословия требуется ему иметь умное постоянство,—даже до того, чтоб и в форме одежды не бросаться в чужое звание; например, крестьянину не гоняться бы за одеждою чиновника, чиновнику за одеждою купца.

        Сословная ненависть и возбуждение ее в других

   «Воздадите всем должная: ему же честь, честь» (Рим.13,7). Различные звания в государственной и в общественной жизни также необходимы и благородны (хотя не каждое в равной степени), как необходимы разные члены в теле. Если не достает одного только члена в организме, например, глаза или руки, тогда все тело представляется убогим (1Кор.12,12-27). Так и относительно различных званий и сословий в государстве. Каждое из них имеет свои обязанности, свое достоинство и свои почтенные наклонности: например, у дворянина это благородная честь, у крестьянина—неутомимый труд; судья должен радоваться тому, что есть кузнец, а кузнец— должности судьи. Поэтому священный долг каждого, при любви и уважении к своему званию, любить и уважать все прочие звания и не касаться ни чьих прав, отдавая при этом предпочтение тому званию, которое действительно заслуживает особенной чести, например, в гражданском быту звание ученых. Когда все это соблюдается, когда т.е. люди различных званий и состояний, различного образования и назначения в обществе, не чуждаются друг друга; оказывают внимание друг к другу: тогда развивается общественная жизнь, дружно с особенным успехом достигаются высокие цели в общественной жизни. Но виновны и против общественной пользы и против установленного Богом порядка дел те люди, которые питают предубеждение и ненависть к другим званиям; возбуждают и в прочих те же взгляды и чувства ко всему тому, что не их:—дорожат лишь своим званием. Если же люди какого либо звания и злоупотребляют своим званием, если даже злоупотребляющих бывает большинство и как бы уже нет надежды найти добрых в этом звании: то надобно помнить, что каждое звание как имеет свои особые обязанности, исполнение которых вправе требовать от него другие, так и не свободно оно от особых искушений, свойственных ему. Во всяком случае, самое звание из-за недостойных представителей его не перестает же быть необходимым.

0

21

В обязанностях к начальникам

        Повиновение начальству только из страха, а не по совести

   Хоть всякое повиновение начальникам хорошо, но не всякое истинно и твердо. Бывает например, повиновение из одного страха, т. е. чтоб только не подвергнуться какому-нибудь взысканию или не лишиться совсем должности—службы. Бывает повиновение ради порядка общественного, или по такому сознанию. что общество, в котором каждый имеет нужду, от которого каждый чем либо пользуется,—не может существовать, если в нем младшие не будут повиноваться старшим. От христианина же требуется повиновение в духе более возвышенном: «потреба повиноватися не томко за гнев, но за совесть» (Рим.13,5), и еще: «повинитеся всякому человеку созданию», т. е. всякому от Бога созданному над человеками начальству, «Господа ради» (1Петр.2,13). Основанием для такого совестливого послушания служит убеждение: «несть власть, aще не от Бога» (Римл.13,1). Это значит, что Самим Богом установлены не только верховная или царская власть, но и другие начальства; потому что царю невозможно управлять подданными непосредственно: между ним и народом должны быть постепенные должности. Это значит, что и всякая власть после царской есть также «власть Божия»; потому что в собственном смысле властитель или владыка всех есть один Господь Бог (Сир.10,4), тогда как люди все между собой равны, как братья. Только такое-то повиновение начальникам можно считать самым прочным. Но вместе с тем оно и не обременит души сознанием подчиненности: тогда подвластный смотрит не на лицо начальника, которым может быть и очень недостойный или слабый человек, но почитает в начальнике власть Самого Бога. И так погрешают те, которые повинуются начальству только из принуждения. по видимости;—выполняют законные требования начальников не тотчас и беспрекословно, но после нескольких настояний;—даже столько не почтительны (если не опасаются взыскания или надеются быть незамеченными), что при встречах с начальником и не отдают ему знака почтения.

        Ропот и поносные слова на начальника

   «Согрешихом, яко роптахом на тя», каялись пред Моисеем подчиненные ему (Числ.21,7). Что ропотливость и поношение на начальника, особенно публичные, составляют грех пред Богом,—виновный в том часто удостоверяется собственным печальным опытом. Начальник начинает как-то строго относиться к этому человеку, даже не зная о его вине против себя, и не по одному внутреннему чутью его отношений к себе, а прямо по Божию попущению в наказание ему. Здесь Господь Бог заступается не за лицо начальствующее (хотя бывает и так,—если начальник, невинен и вообще жизни доброй), но за оскорбление сана, власти. Надобно сказать, что каждый начальник в кругу подвластных ему есть участник власти самого государя, и вместе с тем—орудие Промысла Божия, управляющего людьми. А чем выше или обширнее начальствование иного, тем болee в лице его нужно представлять величия царского и власти Божией: благодать Божия, которую получает царь—помазанник для управления народами, частью сообщается и этому высшему или главному начальнику (Числ.11,17). Но пусть начальник не прав; пусть он обидит и оскорбляет, нисколько не беспокоясь за эти обиды и оскорбления ближнему и не опасаясь ответственности какой либо; пусть он злоупотребляет своею властью или же ничего не делает, как начальник. В таком случае может против него быть законная защита у высшего начальства. А хорошо только лишь предать как общее дело, так и его собственную судьбу, воле Божией—с такою уверенностью, что не без воли же Божией он остается до времени на месте начальническом. Но ропот на него или прямо бранные и ругательные слова. С одной стороны, они неуместны; потому что унижают непосредственного и главного начальника пред другими подчиненными ему лицами, которые может быть еще не видят его слабостей и уважают его, так как далеко стоят от него, с другой—и напрасны в том случае, что не помогут же делу, а только лишь потревожат собственный дух ропотника.

        Отрицание совсем властей

   Участью Содома и Гоморры слово Божие угрожает «отметающим начальства» (Иуд.7). Как земля не может стоять без неба: так мир человеческий не может быть без начальств. Есть начальства на небе, где уже все свято и мирно: в чинах ангельских известны «начала, власти, престолы и архистратиги». Есть своя подчиненность и в преисподней—между бесами, подобно тому, как в шайке разбойников бывает же свой атаман. Замечаются свое руководительство и старшинство даже между неразумными животными. Но рассуждают, что «человек свободен», и на этом хотят основать свою мысль о неподчиненности его никому. Такой взгляд на свободу совершенно неправилен. Первый человек владел почти всемирною свободою, никем и ничем не был стеснен; но и для его обширнейшей свободы нужен был предел,—ему запрещено было есть от одного из дерев в раю. Тем более теперь, когда свобода человеческая вследствие греха получила неправильное направление, необходимы для нее не только в жизни духовной, но и во внешней, общественной, свои пределы, или ограничения, которыми (вместе с законами гражданскими) и бывают местные начальства. Неправильность взгляда на свободу, т. е. будто она не требует никакого ограничения, обличается и самым делом со стороны тех же, которые так смотрят на нее. Известно, что между самыми противниками законной власти, которые иногда в духе свободы составляют из себя тайное общество, остается своя подчиненность, бывает преобладание одного кого либо из них. Но «хощеши же ли не боятися власти, благое твори» (Рим.13,3), т. е. если хочешь не бояться начальников, быть царем для самого себя,—не делай законопреступного и худого, не имей пристрастий. Тогда будешь владеть свободою внутреннею, которая и при крайнем внешнем стеснении—всегда останется целою и обширною, как видим в примере святых мучеников. Тогда и пред сущими во власти возможно будет сохранить независимость своего характера и свободные убеждения, которые действительно составляют святыню человека, если бывают воспитаны духом христианским.

        Снискание благоволения у начальника подобострастием к нему

   «Мнози угождают лицам начальников» (Пртч.29,26). Безвременные или непрерывные величания высокого начальника по его чину или должности; чрезмерные похвалы ему за какие либо полезные распоряжения или действия его; робкая малодушная уступчивость ему, когда он ошибочно или пристрастно относится к известному делу или лицу или когда прямо требует от разделяющих с ним власть предрешить какое либо дело противно законам и совести; мелочная предупредительность его любимых привычек и даже прихотей; приготовление для него обедов и вечеров; подарки ему в день именин или по другим случаям; наконец, ухаживанье даже за его семейными или близкими к нему, даже и за прислугой:—вся эта искательность что же доказывает? То, что приближенный к высокому начальнику или только по временам бывающий у него, неправы в чем либо или же не имеют у себя истинных заслуг и достоинств, за которые он мог бы расположиться к ним, или хотят не в очередь сравнительно с другими получить награду, а самое меньшее—думают потщеславиться знаками благоволения к себе начальства. Таким образом, это «ложь их прежде всего пред самими собой». А потом, это тем большая ложь пред начальством. О начальнике уже на стороне говорят или пишут, —как он дозволяет злоупотреблять делами по службе лицам, постоянно окружающим его, или как сам с сознанием злоупотребляет: но ближе других стоящие к нему по самой же службе или по особенному расположению,—но эти приближенные не решаются предупредить его о том и даже ложно успокаивают его относительно слухов, предлагая от себя «мир и утверждение» (1Сол.5,3). И так они в отношении к своему начальнику, пока он начальствует и в силе, не что иное, как тайные враги. Но, вместе с тем, когда он оставит службу или будет уволен от службы, — они-то первые отшатнутся от него и из преданных послушников часто делаются явными врагами ему: Семей бросал камни на пошатнувшегося на царском престоле Давида (2Цар.16,13). А главное: эти угодники и льстецы вредят всему делу управления в известном месте или в каким либо сословии лиц. Привыкнув видеть и слышать от них только подобострастные речи, начальник считает затем и самое скромное возражение ему или самое справедливое предостережение чье либо дерзостью против начальства. В самой невозможности выполнить его требование, как ему желательно, или в самой живости или только в громкости речи, когда человек взволнованный защищает себя пред ним,— видит он упорство и оскорбление себя, между тем как заповедь: «воздадите кесарева кесаревы» (Мф.22,21) можно исполнить настолько и не более, чтоб не отнять чести у Бога. Эти люди по-своему иногда переделывают и нового начальника. Поступает новый начальиик с прекрасными преднамерениями о своей службе. Но состав лиц, близко окружающих его, все тот же, и — вот он, если не предупрежден никем относительно характера этих лиц и если не особенно тверд собственным характером, начинает вести дело управления нисколько не лучше своего предместника. О, сколько же зла, сколько вины пред Богом в этом подобострастии некоторых лиц пред начальниками!

       
В обязанностях самих начальников

        Непредусмотрение нужд и непредотвращение всего опасного для вверенных начальническому попечению

   «В стража дах тя дому израилеву» (Иез.33,7). Начальнику действительно, должен быть как страж для своего начальнического округа, или по своей части начальствования, сколько бы ни был обширен или же мал округ его управления. И как глава в доме заблаговременно предусматривает нужды и предотвращает опасности для своего дома: так заботлив должен быть и начальник. «Начальствование не отдых, а труд», не сон или покой, а забота, не для гостьбы оно, которая пожалуй каждый день будет предлагаема, и не для частых отлучек и путешествий, которые возможны—доступны, а для того, чтоб отбывать текущие дела и своим глазом все видеть и предвидеть. «Начальник тем менее должен спать, чтоб тем спокойнее спали его подчиненные». Его большее в сравнении с другими образование, его большая опытность в жизни и его особенные права и средства к тому, чтоб делать доброе и полезное, наконец—его добрая воля пойти на начальническое место: все это обязывает его предусматривать нужды своих подчиненных и по возможности устранять от народа всякую опасность. Истинный или богобоязненный начальник, притом, обращает внимание свое на существенное в делах, или на то, что всего необходимее для довольства и благополучия его подчиненных, а не на что либо мелочное и суетное. «О нуждах, заслуживающих первейшей заботы, скажет ему душа» его, если она исполнена страха Божия. И так грешат те начальники, которые поступают противно этому, — которые смотрят на свое место с той лишь стороны, «да послужат» им самим, а «не послужити» (Мф.10,45), и от беспечности которых народ решительно страдает, например, претерпевая холод, голод, падеж скота. Начальник тем более в этом случае виновен, что каждый из подчиненных или частных лиц не имеет сил и частью права устранить от себя своевременно подобные нужды и опасности.

        Слабость и бездействие в управлении или же, напротив, жестокость и притязательность

   «Раб смыслен обладает владыками безумными» (Притч.17,2). Так-то обыкновенно бывает в начальствовании людей слабых: ими самими, а за них и подчиненными, управляют лица второстепенные, которые хорошо знают дело, как например, секретари, делопроизводители, или же решительно для дел посторонние, но только близко и постоянно окружающие их, как жены их, родственники, посетители и самые лакеи. Таким образом, слабый и бездейственный начальник грешит, прежде всего, потерею своей власти, и тем, что поручил свою власть, хоть может быть и бессознательно, второстепенному или совсем постороннему лицу. А это в высшей степени тяжело отзывается на тех, которые находятся под его начальством. В таком случае неисправным лишь и бесчестным людям жить и служить хорошо; потому что эти люди не боятся тогда никакого взыскания за свою неисправность и за свои проступки; если же они и подпадут ответственности, то успевают выйти из своего тесного положения поклоном, просьбою или подарком лицам действующим за начальника. Но исправным и добросовестным при слабохарактерном начальнике нет защиты ни в делах их по службе, которые для общей же пользы они предпринимают и выполняют, ни в личных обидах им. Когда эти люди обратятся для защиты к слабому начальнику, тогда пожалуй еще больше обеспокоят себя; потому что слабый начальник, хоть на первый раз или при первом докладе их и сочувственно отнесется к правому делу их, но не выдержит своего слова и не сделает для них, как долг правды требует. Мало этого: он часто является для них лицом усиливающим только неприятные отношения к ним тех, на кого они приносят жалобы, передавая последним жалобные слова их, как есть, и ничем не решая дела (сплетничество вместо разбирательства). Обратиться же к покровительству лиц, действующих за начальника, честные и заслуженные люди по самой честности не могут, хотя бы это обращение и обещало им пользу, хотя бы самозванные лица, в душе своей боясь их, готовы были бы иной раз услужить им. Таким образом, слабый и бездейственный начальник унижает самые законы, обессиливая их своею слабостью, и равняется тому, что как бы совсем нет его на месте, как и в самом деле полезнее было бы до перемены обстоятельств его месту оставаться совсем праздным; к такому начальнику вполне применимы слова: «вскую и землю упражняет» (Лк.13,7)? Но если иные думают извинить слабого и бездейственного начальника (как и сам он извиняется) слабостью телесных сил или болезненностью или престарелостью лет; от которой и зрения почти нет и память слаба: то эти недуги, внушающие к себе уважение во всяком другом человеке, нисколько не оправдывают начальника; потому что личное свое благо,—жалованье по должности или один почет начальнический или кажущееся унижение закончить свои дни заштатным, отставным: все это поставлять выше общего благосостояния недобросовестно и слишком ответственно пред Господом Богом. Чего может быть и не предполагает такой начальник, — многие из-за него даже ропщут на промысл Божий, когда видят ход дел в управлении его крайне беспорядочным и расстроенным, когда и в самом деле управлением его как бы испытывается долготерпение Божие. (Случайные люди наживают себе деньги, схватывают награды, а добродетель не защищается и движения к лучшему, к совершенству никакого нет). Потому-то все честные и богобоязненные начальники лучше решались оставить свою службу, чем начальствовать слабо за своими недугами. Они сознавали, что каждый новый день начальствования их обременял бы их собственную участь пред Богом.
   С другой стороны, жестокость и притязательность в начальнике тягостны уже для всех, как для добрых, так и для худых служак: «бояхся тебе, яко человек яр ecu; вземлеши его же не положил ecu, и жнеши, ею же не спял ecu» (Лк.19,21). Чего не было и в мысли у человека, то выводит в своем заключении притязательный начальник; или где иной хотел поступить тем законнее, там такой начальник, заранее положивший себе завинять и наказывать других, видит несомненную или только вероятную вину. При таком начальнике одни (это люди худые), естественно, делаются лицемерами, скрытными; другие же (это люди добрые) решительно недоумевают: как им вести свои служебные дела, потому, что при всей честности своих намерений и действии они всегда не безопасны от притязания своего начальника: а к человеку, который добросовестно и с ревностью проходит порученное ему служение, всего скорее можно привязаться так как он не заботится о формах дела, хоть ими и не пренебрегает, но ищет саму «суть» дела, часто же для пользы дела и действительно жертвует формами его. Жестокосердый начальник, карая правого и виновного единственно по злости своего характера, без всякого доброго преднамерения, или же в угоду лицам других ведомств, которые прикосновенны к разбираемому делу и которых он всегда старается оправдывать, естественно, не думает найти в подвластных ему доверие и благодарность к себе. А таким образом, опасаясь со стороны их мести и вреда, окружает себя из среды их наушниками: вот новая вина его. Наконец, от жестокости его иные малодушные и бессильные решаются сделать и вред самим себе (поднимают на себя руки). Словом, как слабый и ничего не делающий, так и жестокий начальник, равно враги своим подчиненным, и тяжко грешат против Бога. Слабый начальник, притом, может быть и жестоким в отношении к известным лицам.

        Внушение подчиненным покорности закону и порядку одним только гневом-криком

   «Владычествуяй... в кротости судиши» (Прем.12,18). Гневливый - крикливый начальник грешит и против себя и против своих подчиненных и против должности. Против себя грешит, потому что ему нечего сердиться, если он не намерен или совсем не имеет основания простить кого за беспорядки по службе, если должен поступить с виноватым, как закон требует. Ему нечего устрашать других, потому что его высокая власть и чин и без того внушают к нему страх; потому что двух-трех слов его уже боятся, да наконец—и закон на его стороне. Против других грешит: накрывая гневом-криком виноватого, а затем не облегчая и наказания, которое он должен понести по закону, начальник вдвойне наказывает этого человека; и от себя лично и от правосудия закона. Но еще чаще в порыве своего гнева начальник наказывает виновного сверх меры. Вообще начальник, сколь бы ни был высок и силен властью, не должен оскорблять своего подчиненного, который ему так же ближней, оскорблять своим высоким и взыскательным тоном или одним строгим взглядом и взгляд его даже до того иногда бывает строг, что и тягостно встретиться с ним, что подчиненный, и не сознавая за собой никакой вины, при встрече с ним так и ждет от него вопля, взыскания. Против своей должности гневливый начальник грешит потерей успехов дела. Привыкнув к его характеру, люди виноватые с терпением, молчаливо, выносят его кратковременный гнев; но этим самым они и надеются искупить свою вину, в этой-то слабости его они находят повод снова вести себя слабо. Напротив, тот из начальников, который действует спокойно, но настойчиво, который гневается благородным гневом, да и для взыскания или замечания усматривает лучшую минуту, а не всегда первую, какая случится: тот скорее успевает восстановить порядок, так что имя «настоятеля» в этом смысле вполне прилично ему. А вообще в проступках подчиненного лучше угрожать ему судом Божиим, устращивать от себя и судом гражданским.

        Начальническая недоступность

   «Старейшину ли тя поставиша? не возносися, но буди в них, яко один от них» (Сир.32,1). Недоступность начальника может происходить от двух причин: или от высокомерия, и тогда она вполне виновна, или от ведения дел только по письменным и словесным сведениям, а не лично и с опыта: в последнем случае она менее виновна, потому что не вполне намеренна. Высокомерный начальник—лицо чуждое для подчиненных и находится не на своем месте, хотя может быть сам воображает себя и выше того места, которое занимает. Не о том наша речь, будто начальник не может назначать известные только дни в неделе или часы в днях для приема у себя посетителей: такого распределения своих приемов иной раз он необходимо должен держаться в виду многих своих занятий, хотя и туг для лиц, которые придут или приедут из дальних месть и крайне нуждаются в свидании с ним, обязан бы он делать уступки. Но вину высокомерного начальника собственно составляет вот что: он всего с минуту говорит с просителями, между тем как иной из просителей долго-долго готовится, чтоб высказать пред ним те и другие нужды свои, и даже не личные нужды, а по должности; он как бы опасается унизить себя подробным разговором с просителями или выслушиванием их объяснений, между тем как должен был бы предоставить (как и закон предоставляет) все средства к оправданию обвиняемого в чем либо; он без нужды томит на ногах приходящих к нему, из которых иные по слабости своих сил и стоять-то долго не могут; он и комнаты свои делает недоступными для просителей, принимая иных у крыльца или не дальше порога своей передней. И так этот начальник не для народа, но и народ не для него. Не желая себя беспокоить ила унизить беседой с просителями, он не выслушивает их, и, следовательно, не удовлетворяет. За то, если он и сам имеет до кого нужду, например, если на одного возлагает поручение какое по службе, другому предлагает усиленнее заняться службой и вообще достигать больших успехов дела, чтоб успехами этих лиц обеспечить собственное место, или похвалиться еще пред высшими,— труд его большею частью бывает напрасен: он не расположит искренно относиться к делу тех, которых не расположил к себе своим обращением, тем более, что и тут он употребляет только предложение, а не убеждение. Нет; истинное это заблуждение начальника, когда он из опасения унизить свое звание чрезмерно-далеко держит себя от всех. Выслушивая каждого и делаясь доступным ко всем, как начальник, он более бы оправдывал свое назначение, и, следовательно, более возвысился бы. Убеждая и упрашивая подчиненных к добросовестному исполнению ими обязанностей и вообще к добру, он скорее бы достиг своей цели; потому что путь к доброму, действительно, есть путь труднейший, и стоит того, чтоб убеждать к нему других.
   Затем, недоступность начальника, зависящая от привычки править делами только по бумагам или по словесным отзывам других, вредит и просителям и ему самому. Правда, что на бумаге и дело изложить и другому познакомиться с делом можно полнее и спокойнее. Но бывает много случаев, которых нельзя изложить на бумаге, между тем как раскрытие их послужило бы еще к большему разъяснению дела; иное же и не стоит или трудно излагать на бумаге, а всего легче выяснить на словах. Таким образом и управление по бумагам, так сказать, бывает только умозрительное, издалека. Но и удовлетворяться одними словесными докладами или рассказами о том: что произошло где или что нужно предпринять для пользы дела или кто как себя держит, каких кто способностей и направления, также было бы управление не прямое и ошибочное. Нужно лично узнавать людей, нужно по возможности на месте следить за течением дел, выслушивать не одну которую либо сторону, но и противную. И так начальники, ведущие дела по одним бумагам или словесным только сведениям, виновны против своих подчиненных тем, что не вполне удовлетворяют их в просьбах. Виновны и против самих себя, потому что не приобретают себе опытности по службе и вообще в жизни (не практикуются).

        Присвоение собственно себе, своему лицу, власти над другими

   Это дух, или убеждения, Пилата: «не веси ли, яко власть имам распяти тя, и власть гмам пустити тя», говорил он Иисусу Христу. И был ему ответ: «не имаши власти ни единыя на мне, аще не бы ти дано свыше» (Ин.12,10-11). Действительно, власть начальника, сколь бы ни была обширна, не его собственность: не он сотворил или сочинил себе тот круг лиц или ту область, населенную людьми, над которыми начальствует; он только мог достигнуть власти над этими людьми своею заслугою. Но и тут власть ему доварена, как временное лишь владение (непосредственно ли от царя или от другой высшей власти или же по выбору от общества), доварена не безусловно, не так как врачу доверяется для анатомии мертвое тело, но с условием действовать по законам и по совести. И так пред Богом это дерзость, а ближнему оскорбление, когда начальнику своему лишь лицу или своему произволу присвояет право миловать или карать подчиненных, дозволять им что или запрещать, исполнять их просьбы, например, о должности, о месте службы, или же отказывать, признать кого невинным или же обвинить. Если многое в управлении и предоставляется личному усмотрению начальника, если в многом нельзя даже обжаловать его законным порядком: то он должен помнить, что есть Вышний, «иже истяжет дела его, и помышления испытает... и что сильнии сильне же истязани будут» (Пренм.6,3,6). Затем, хоть бы начальник и умеренно пользовался своими правами, хоть бы не употреблял насилия и произвола начальствуя, одни намеки о себе, как о начальнике, частые напоминания о том, что «начальству надобно покоряться»—и это составляет его ошибку. Не для того начальник, чтоб только сознавать и защищать свои права и достоинства, но чтоб по мере прав своих быть полезным. И без того подчиненность для человека не легкое чувство, так как оно возникло первоначально от греха и необходимо усилилось через грех. Следовательно, безвременные напоминания о своей власти могут огорчать ближнего. Христианин—начальник должен так стараться держать себя в отношении к своим подчиненным, что как бы он вовсе не начальник для них,—и держать себя так не с тем намерением, чтоб заслужить у них простотою обращения любовь и похвалу, но по внутреннему убеждению.

        Попрание своею властью одинаковой или же и низшей власти других лиц

   Апостолы «Иаков и Кифа и Иоанн... десницы даша Павлу и Варнаве общения» (Гал.2,9). Так святые Божии уважали друг в друге равную власть в и известных случаях. Но противно этому примеру поступает тот, кто, состоя членом какого либо комитета или совета или присутственного места, берет верх над своими сочленами и не почему либо другому, как только по самолюбию, в одних и тех же случаях старается разрушить действия и распоряжения своих сочленов в виду тех, которые им и ему равно подвластны. Мало этого; он старается, устранив прочих и вопреки желанию их, действовать совершенно один от своего имени. Что сказать о таком деятеле? Он оскорбляет своих сочленов, делаясь в среде их как бы начальником, тогда как между ними нет начальника, а разве бывает старший член по званию председателя. Он отталкивает от дела своих сотоварищей, за которых позволительно было бы ему и похвально с его стороны трудиться только в таком разе, когда бы они сами не умели или не хотели ничего делать или добровольно поручили бы ему одному действование в видах общей пользы. Он вредит успехам дела, если отменяет без всякой нужды, единственно по своему самовластию то, что подчиненные выполняли по распоряжению другого соначальственного ему лица. Но если его деятельность и умная и ревностная и полезная,—все же он еще больше встретит несочувствия и решительных, хотя безотчетных и напрасных, противодействий от своих сочленов, чем тогда, когда бы не обнаруживал над ними преобладания в правах и в своих действиях, когда бы действуя—работая один не относил бы гласно к себе одному успехом, напротив давал бы вид, будто не он, а другие члены работают и успевают, словом щадил бы на этот раз человеческую слабость своих сочленов.—Равным образом и высший начальник не должен попирать права и власть, которые принадлежат низшему по должности последнего. Напротив, благоразумие требует всегда подкреплять права низшего или ближайшего начальника над его подчиненными; потому что этот постоянно находится с подчиненными, и так как в среде последних каждый раз больше можно встретить неисправностей и опущений, чем точных исполнений, то и поставляется он в необходимость быть более взыскательным и строгим, чем миловать, а таким образом подчиненные всегда должны иметь к нему страх и уважение. Высшему же начальнику, которого и редко видят, свойственнее показывать себя милостивым и прощающим.

        Неоказание начальнического покровительства православной Церкви

   Всякий начальник, а особенно стоящий во главе местного управления, имеет случай оказывать покровительство св. православной Церкви. Например, может он замечать вольнодумцам, чтоб не было их посмеяний над православной верой и уставами церковными, хотя бы их хулы произносились и не при нем, а только чрез других доходили бы до его слуха;—особенно же он должен преследовать, в союзе с Церковью, появление какой либо ереси или распространение книг и рукописей с противорелигиозным направлением;—не должен бы удостаивать своего благоволения таких лиц, которые оставаясь, холостыми или вдовцами, ведут соблазнительную жизнь, хоть бы на службе были дельными;—может содействовать постройке церкви или монастыря,—закрытию базаров в воскресные дни, небытности публичных работ в праздники и даже тому, чтоб народ проводил праздники в трезвости и добром порядке;—должен бы выражать уважение к духовенству, а также и к набожным людям между мирянами, — охранять церковные собрания от беспорядков и т. под. Так покровительствовать Церкви, и особенно тогда, как духовные власти прямо просят о том,—обязывает начальников. многое. Им, например, естественно желать возблагодарить Господа Бога за то, что Господь возвеличил их пред другими властью и саном: но лучшей благодарности на этот раз они не могут принести, как если будут покровительствовать всему тому, что относится к миру и пользе Церкви, за которую Иисус Христос «себе предаде» (Еф.5,25). Они должны помнить, что от мира Церкви зависит и мир общественный, и что в случае какого либо народного волнения они же первые прибегнут к помощи начальства духовного и местных священников. По примеру государя, который в службах церковных называется «благочестивейшим» и который есть покровитель православия, и они должны бы каждый на своем месте со всем усердием содействовать святому православию и развитию христианских нравов в народе, как это указано и гражданскими законами. В древних соборных определениях читаем: «приличным призвано просити (начальников) о вспомоществовании общей матери кафолической Церкви... (чем же?). Их начальственным полномочием и попечительностью» (Карф.79). При чтении этого правила никто не должен видеть, с одной стороны, напрасное будто обращение Церкви к светским начальникам, а с другой—напрасное же будто вмешательство светского начальства в дела духовные. Нет, — когда в особенных случаях Церковь обращается к гражданской власти, то не потому, что хочет действовать на своих членов насильственно или принуждением, но единственно по материнской своей заботливости хоть внешними мерами остановить тех из них, которые так и стремятся к вечной погибели. А особенно она обращается к гражданской власти затем, чтоб защитить добрых христиан от постороннего притеснения, которое естественно бывает (1Тим.3,12). Но что еще сказать на сей раз о примере древних русских властей, например, удельных и великих князей? Одною из главных, господствующих добродетелей старинного русского начальства было «вспомоществование церквам и монастырям». История то и дело передает нам такие сказания о князьях: «не щадил имения своего для церквей..., создал многие церкви» (Полн.собр.р.летоп.1,200 и др.). И так, без всякого сомнения, виновны те начальники, которые и не подумают покровительствовать православной Церкви, а вместо этого скорее окажут свое покровительство народным каким либо увеселениям, имеющим и без того поддержку во множестве других лиц;—которые вместо торжественного церковного собрания удостаивают своим посещением и как бы еще в награду, или в поощрение, народные зрелища и театры;—для которых вообще интересы Церкви—чуждое дело. О, как бы начальнику, особенно занимающему высокое место, не подорожить прекрасным своим положением для спасения собственной души! Как бы ему оставаться безучастным к пользам Церкви после того, как Церковь поминает же в своих молитвах «градоначальники, военоначальники..., всякое начало и власть и иже в палате братию...» (Литург. Вас. Вел)! И как бывают рады и духовные власти и истинные сыны Церкви тому начальнику, в котором, действительно, видят покровителя себе!

        Стеснение подчиненных в исполнении христианских обязанностей

   Есть начальники не только непользующиеся с радостью случаями оказать защиту-покровительство Церкви, но и прямо стесняющие своих подчиненных в исполнении последними христианских обязанностей. Например, подчиненному желательно было бы пойти в праздник к службе Божией, и начальник занимает его своей почтой, годовыми отчетами, вызывает его для какого либо спроса из самой церкви; подчиненному нужно было бы в пост поговеть и приобщиться св. таин, а начальник командирует его в дорогу и не хочет заменить его на этот раз другим лицом; подчиненные, например, живущие где либо артелью, не желали бы—хоть не все—в пост есть скоромное, а начальник распоряжается для них о скоромной пище; подчиненный хотел бы взять с собой в дорогу, которая бывает на казенной счет, свою икону, а начальник, увидев его икону и считая ее лишнею тяжестью, кидает ее. Ах, как необдуманно и злонамеренно поступают эти начальники! Они оскорбляют такие чувства в человеке, которые можно назвать неприкосновенными. Они стесняют православного в его священных обязанностях, между тем как дозволяют же по духу веротерпимости какому-нибудь магометанину молиться на луну. Не грешат ли они против самого Господа Христа? Да; потому что отвлекают от Искупителя души. Они идут и против собственной, существенной пользы; потому что те из подчиненных, которые стали бы выполнять с усердием христианские обязанности,—те были бы и для них первыми по своей верности, были бы более всех исправными на службе, так что при большинстве лиц с таким направлением управление их пошло бы спокойно и счастливо. Известная истина, что ради десяти праведников стоит целый город, или целое селение (Быт.18,22), может быть применена и здесь. Начальники, которых мы имеем в виду, стараются отыскать и приблизить к себе людей даровитых от природы и практичных на службе, а совсем не обращают внимания на православие и богобоязненность их. Но напрасно! Эти люди могут быть даже опасными, между тем как верующие и богобоязненные, из которых, конечно, также найдутся способные службе, всегда благонадежны. Царь Давид, обыкновенно, старался избрать себе сотрудниками и удостаивал своего доверия только последних (Пс.100). Но чтоб дойти до этих людей, нужно прежде очистить к ним дорогу от разных нареканий на них и сомнений относительно характера и образа жизни их; потому что мир не любит их и оттого слагает, на них много таких подозрений, которые, по видимому, вполне вероятны. И умный начальник, сам испытавший подобное положение богобоязненного человека в мире, «во зле лежащем» (1Ин.5,19). преодолевает все эти препятствия, наконец удостоверяется же в честности и правдивости тех людей.

        При управлении другими нестарание управлять самим собой

   «Бдите, да не внидете в напасть» (Мф.26,41). Если, например, начальник сам не умеет и не старается удержать себя от страсти гнева, то вносит в среду окружающих его одно смятение и недовольство. Он обязан (берем во внимание высокого начальника),—обязан принимать к себе самых разнородных просителей и посетителей. И вот он, расстроившись духом в разговоре с одним, затем, если не гневно, то сухо и холодно относится ко всем прочим. Иные же, узнав о нерасположении его духа, совсем откладывают свидание с ним, которое между тем очень необходимо. Вообще начальнику требуется твердо поставить себя против страстей. Почему же? Потому что страсти, так сказать, напрашиваются к нему, особенно честолюбие и гордость: в истории древних правителей иудейского народа видим весьма немногих, почти единицы, которые бы, стоя на высоком месте, не увлеклись этими двумя страстями: увлеченный ими, высокий начальник и одного человека впереди себя не хочет видеть.—Страсти затем, получив доступ к высокому лицу, бывают в нем особенно сильны; потому что нет недостатка в средствах и случаях питаться им в нем; например, сребролюбие начальника находит себе непрерывную пищу в подарках от тех, которые ищут у него покровительства, наград и т. п. Те же из страстей человеческих, которые направлены со вредом против других, оказываются в начальнике даже страшными, как например, ненависть: еще можно не опасаться ненависти со стороны простого человека, но нельзя не страшиться ее от начальственного лица (Сир.8,1).—Страсти свои, притом, начальник всегда меньше может сознать, чем всякий другой; потому что никто не смеет или не хочет быть его обличителем. Однако ж, он нисколько в них не извиняется; потому что должен стоять выше других своим умом и образованием, знает по истории и по существу дела особенное влияние на себя страстей. Таким образом, он не прав, если не старается управлять самим собой и не вооружается преждевременно против человеческих страстей, а увлекшись какою либо из них не спешит искоренить ее в себе с Божиею помощью. От великих людей требуются и великие качества душевные.

        Неподавание доброго примера, и даже соблазнительные примеры лицам зависимым и подчиненным

   «Якоже владыка (начальник) града, тако и вcu живущие в нем» (Сир.10,2). Да; жизнь начальника, особенно того, который долго начальствует в известном месте или же силен своею властью,—влечет и других то к добру то лишь—к злу, так что в жизни этого человека нет ничего частного: каждая черта его характера, каждое, движение его на глазах всех. По сему как солнце светло, так и ему надлежит быть светлым или безупречным по жизни. (Таков идеал начальника в христианстве, если еще ее осуществившийся ни в одной стране христианской, однако же всегда неотложный). Одни—именно люди простые—подражают начальству по доверию: «видно (думают они), и нам надобно также делать и жить, как делает и живет наше начальство». Другие—это люди понимающие— подражают начальникам, вообще высшим лицам, из тщеславия; эти люди как бы хотят облагородить свой порок, когда берут пример его с высших. Третьи, подражая действиям своего начальника, хотят угодить ему. Если начальник добрых христианских правил, то и они мало помалу усваивают себе те же правила. Тут между благонамеренными подражателями иногда бывают и лицемеры, которые, например, в глазах богомольного начальника также усердно молятся, также поставляют у себя иконы и лампадки. Богобоязненному начальнику приятно видеть подражателей своему религиозному направлению; однако ж он отличает истинного подражателя от лицемера. Но если, напротив, начальник порочный; то иные подчиненные избирают самым лучшим средством к тому, чтоб войти к нему в милость,—подражание ему; потому что в этом подражании он находит не просто похвалу себе, или лесть на словах, которую он также привык выслушивать, но и похвалу или одобрение на самом деле; потому что в таком случае он находит опору в других против самого себя, или против своей совести, которая между тем обличает его в пороке. И так виновен начальник и тогда, как не подает своим подчиненным добрых примеров, потому что его примеры с особенною пользою могли бы действовать на всех, например, если он редко бывает в церкви, не показывает особенной ревности к правде и т. под. Но горе ему, если он подает совсем противные примеры, например, вольно рассуждает при всех о предметах веры, имеет открытую прелюбодейную связь. В таком случае его управление—истинное несчастье и для народа: «начальствующим нечестивым стенят мужие» (Пртч.29,2). И чем выше он поставлен, тем большая остается на нем ответственность пред Богом за пороки. Итак, горе начальнику—соблазнителю!

        Невнимание по службе к людям беззащитным и многосемейным

   «Вдова некая бы во граде... и прихождаше к судии глаголющи: отмсти (защити) меня от соперника моего. И не хотяше на долзе времени» (Лк.18,3-4). Человек сильный или только имеющий сильного покровителя и сам себя защитит от обид и обидящих. Но беззащитный, как например, вдова, вообще женское лицо, или же тот которого по какому-нибудь столкновению угнетает высшее начальство другого ведомства, —эти люди могут найти себе (по жизни общественной) покровительство в одном лишь непосредственном своем начальнике. Между тем, начальник не заступается за них,— прямо отдает их в обиду, например, ради взаимного мира и взаимной угодливости в отношении к другим начальникам; так поступил и Пилат со Иисусом Христом, угождая иудейским начальниками Какое же это непонимание своей обязанности! какое своекорыстие и самоугодие— жертвовать своими подчиненными ради напрасного неудовольствия и гнева других! какая суета заискиваться похвальными отзывами и известностью в других ведомствах, между тем, не дорожить расположением у своих сослуживцев и подчиненных, обижать своих-то! Но если нет пользы от законов и защиты от начальства человеку беззащитному, то законы и начальство и не имеют своего значения; первее всего, они нужны для слабых членов в обществе.— Что же до человека многосемейного, то начальник должен относиться к этому человеку с большим против других вниманием и покровительством, во-первых, за его семейство, которого он кормитель, затем—из уважения к тому, что у него самого мало времени заботиться о защите себя, и наконец—из опасения, что неспокойствие духа, когда его обидят или когда только не дают ему средств к содержанию себя, вредно отзовется и на его здоровье, которое столь дорого для его семьи, и на чувстве всех семейных его. Но какое немилосердие—прямо обижать многосемейного и невинного, например, переводами его без достаточной причины с места на место, отказами ему в средствах к жизни, а после его смерти—и его семейству!

        Лишение достойных людей награды, повышения или прямое притеснение их по зависти

   В первом случае начальник грешить отнятием у достойных служак того, что уже принадлежит им. Действительно, заслуженная награда или заслуженное повышение чином, саном, высшею должностью или лучшим местом службы, есть собственность служаки, а не произвол и одолжение начальника; если б достойный служака был и личным врагом начальнику, начальник должен показать самоотвержение, должен отдать ему заслуженное. Виновен здесь начальник еще тем, что охлаждает усердие к службе в достойном человеке, между тем как обязан был бы поощрять всех вообще к полезной деятельности своим вниманием и наградами за нее по закону (1Петр.2.14).—А во втором случае допускается уже грех Саула в отношении к Давиду, т. е. грех смертный, между тем как положительное притеснение по зависти человека достойного между подчиненными, к сожалению, очень нередко встречается. Иногда начальник при этом говорить, что «он нисколько не завидует тому, кого будто бы притесняет, что по личному его взгляду или по убеждению этот человек, действительно, не хорош и не заслуживает никакого снисхождения». Но напрасное извинение! Личные взгляды надобно поверять с делом и законами, а не основывать на своих личных только чувствах и отношениях. Безответной ненависти ни к какому человеку не должно быть. Нет,—что бы ни подсказывали собственные чувства или неблаговременные люди против достойного служаки, начальник— христианин и опять должен вооружиться христианским самоотвержением. Если подчиненный достойнее его во многих или даже во всех отношениях,—пусть его любовь христианская «радуется о истине» (1Кор.13,6). Притеснением же не прикроешь достоинств в достойном, но если это глубокий христианин—еще доставишь ему случай более обнаружить их, А то может повториться, что Аман и повезет в колеснице Мардохея. Лучше начальнику в душе своей смиряться пред теми из подчиненных, которые достойнее его и по уму и по жизни, подобно тому, как священник смиряется же пред высшими себя по добродетелям в приходе. Начальник, все же по видимости и правам выше самых достойных лиц в своем начальническом округе, как и священник—между своими прихожанами. Следовательно, неуместна его зависть и непростительно его притеснение подчиненному по чувству этой зависти.

        Притупление в себе самом чувства страха и стыдливости к преступлениям от разбирательства чужих преступлений

   «Судия бе некий в некоем граде, Бога не бояся, и человек не срамляяся» (Лк.18,2). На многих начальниках лежит обязанность или лично разбирать чужие вины или только выслушивать и прочитывать доносы о преступлениях. Таким образом они неизбежно знакомятся с самыми разнородными, и часто с самыми страшными, преступлениями. Это-то знакомство и притупляет иногда в них самих чувство страха и стыдливости к тяжким грехам человеческим, особенно когда они вместе с тем слышат от виновных извинения. Они без скорби сердца начинают смотреть вообще на преступления, хотя сами еще не допускают тех преступлений. При взгляде на чью либо новую вину они вслух всех рассуждают: «это ли еще делают другие?» Но напрасно они так легко относятся и к чужим преступлениям. Они не частные люди, чтоб совсем не слушать о чужих грехах, но начальники. Не они от подсудимых, а подсудимые от них должны заимствовать взгляд на свои проступки. Примером своего страха и стыдливости к каждому преступлению, которое разбирают, они должны бы пробуждать и в виновных чувство совести. А главное: обучив свое чувство без трепета выслушивать самые страшные вины людей, начальники и судьи слишком снисходительно решают виновных, — не по надежде на покаяние и исправление этих людей, но только присвояя себе право прощать все и не опасаясь, что будут поверять их решения. Затем, они совсем не преследуют тех проступков, о которых достоверно знают со стороны того или другого из своих подчиненных, но только лишь знают не по форме, или не по доносу, попуская таким образом таиться злу.

        Оставление молитвы о добром управлении другими

   «Даждь мне премудрость», молился один из правителей народа (Прем.9,4). Управлять людьми—наука из наук, дело из трудных труднейшее. Посему в этом деле недостаточно того, чтоб опираться на свои права, на знание законов и на опытность. Еще с успехом может пригрозить своею властью тот начальник, который живет не высшим духом, а по духу мира, хотя его успех тоже не будет особенно прочен. Но начальник с направлением духовным и сам часто терпит от подчиненных обиды, за который преследовать ему представляется неудобным, и которые приходят к нему как-то необъяснимо, Таким образом, вполне необходима каждому начальнику-христианину молитва к Богу о лучшем управлении своими подчиненными. В молитве-то заключается сила власти, тайна влияния на подчиненных, проницательность суда. Молитвою к Богу, когда она приносится каждый день втайне души, благочестивый начальник может более предохранить от тяжких падений и преступлений всех тех, которые вверены его управлению. И так оставлять этой молитвы не следует.

       
Грехи воинов

        Тоска по родине, а отсюда намерение о побеге или самый побег от службы

   Святый Давид «воста рано (в самых молодых летах) и mече в полк» (1Цар.17,20,22). Сохранять нежную память о родине и родных, в особенности о детях и жене, воину следует и весьма полезно. Живя такими воспоминаниями не только при вступлении в военную службу, но и до самого окончания службы, он тем более может предохранить себя, если женатый, от неверности супружеской, а если холостой—от нецеломудрия и других грубых пороков. Но напрасно молодой воин до того предается тоске по родине и родным, что усвояет себе мысль бежать или в самом деле бежит от службы. Или напрасно не хочет только помириться с воинскою повинностью, которою доселе были обременены некоторый лишь сословия, и которая теперь сделалась общею.—Войска в государстве необходимы, если не для защиты государства от врагов внешних, которые не часто вооружаются (и дай Бог, чтоб никогда!), то для успокоения общества от внутренних врагов, как например, от злодеев по дороге, а особенно от преступников, которые в каждом городе содержатся под арестом и которых не всегда безопасно выпустить на свободу. — Служба воинов благословляется Самим Богом, потому что Господь Бог «научает руки верных своих на ополчение, персты их на брань» (Пс.133,1). По новым же законам каждый, кто призывается к очереди и кому выпадает жребий не пустой, но указывавший дорогу в полк или роту,—каждый должен ясно сознать в своем назначении волю Божию и никого не может завинять в том, что пришлось ему служить. — Вступая в службу, воин дает клятвенное обещание на верность ее, и должен побояться—быть клятвопреступником.—Да если же он и убежит, то побег его будет бесполезен, потому что вскоре же откроется. Затем, побег его будет опасен для последующего времени: как известно по опыту, бежавшие от службы однажды сильно соблазняются бежать и в другой и третий раз.

        Неверность по службе из-за корысти, или подкупа

   «Сребренники довольны даша воином... Они же приемше сребренники, сотвориша якоже научеми быша» (Мф.28,12,25). И ныне иные из воинов прельщаются на денежный подарок часто самый малый. Для чего же? Чтоб дать возможность преступнику, заключенному в тюрьме, убежать или же пронести к тем же заключенным запрещенные веши, например, вино, или дозволить недозволенные свидания. Другие из военных служителей, взяв с виноватого деньги, выпускают его из своих рук, как бы судьи какие, вместо того чтоб привести его же как им поручено, к полицейскому или другому начальнику: отпустив же виноватого, они говорят, что не могли его найти или удержать. Третья, стоя у приема людей в военную службу, из-за подарка стараются освободить от военной повинности тех, которые подкупили их. Когда и оружие тупо, тогда уже не чем поражать врага. Неверный воин, которого можно подкупить в каждом случае, хуже и тупого оружия. Это уже не воин, а отдающийся без борьбы всякому, кто только покажет ему монету.

        Ложь нижних воинских чинов

   «Верен и истинен... и воинственный» (Апок.19,11). Верность в услуге, правда на словах и точность в исполнении того, чего закон требует, что исполнить поручает высшее начальство,—вот отличительные качества людей военного звания! Между тем иные нижние воинские чины верно и точно выполнят разве то, у чего стоит и на что смотрит их начальник, вообще лицо, могущее взыскать с них за неисполнение. Во всем прочем они лгут и на словах и на деле; лгут—или потому, что не дорожат каждый по себе мнением и доверием общества; или пользуясь тем обстоятельством, что во множестве своих товарищей пообещавший что либо сделать, о чем либо донести весть, и затем обманувший, не будет узнан и изобличен; или, наконец, по такой надежде, что будет кому другому вместо него исполнить неисполненное им дело. Особенно ложь и неисполнительность нижних чинов на деле самой службы, и пред высшими начальниками, — виновны. При отправлении и каждой службы, а тем болee военной, человек находится в напряженном состоянии. Тут каждый неисполненный наказ, каждая остановка, каждое противоречие тревожат, раздражают: тут не до слов и рассуждений, а нужно без замедления вести течение дела. Оттого то и гражданские и военные законы строги за препятствия лицам, отправляющим свою службу.

        Чрезмерная требовательность к хозяевам, дающим квартиру, а затем неблагодарность к ним

   В первом случае воины нарушают древнее наставление, относящееся к ним: «довольна будете оброки вашими» (Лк.3,14). Хозяева, дающие квартиру, и без того себя стесняют, между тем как это не наймы, оплачиваемые ими деньгами, а жертва их отечеству; особенный же прием и угощение они имеют, кроме солдат, предложить другому кому, например, родственникам. — Во втором случае припоминается противный поступок двух израильских воинов, о которых говорится в Священной Истории. Некто Раав доставила в своем доме двум воинам безопасный приют. За это они «изведоша (ее самое)... и все родства ея, и вся елика быша ей» (Нав.6.22), в то время, как все соседи и сограждане ее подверглись нападению. Не тем отплачивают хозяевам за странноприимство те из нынешних солдат, которые, уходя с квартиры, произносят бранные слова на хозяев, чернят у них ворота и т. под.

        Вместо охранения покоя и имущества жителей, разрушение всего этого воровством всякого рода

   «Никого же обидите», сказано воинам (Нав.6,22). Войска для того, между прочим, и существуют, для того жители города или селения тратятся на содержание их, чтоб они готовы были во всякое время защитить последних от насилия и потерь: это стража, охраняющая внешний покой и достояние частных лиц. Таким образом, извращают и унижают свое служение те из солдат, которые при всяком случае стараются только похитить или разрушить собственность мирных жителей. По дорогам и в лесах они крадут, пользуясь с одной стороны своей силой, а с другой—скромностью жителей, которые из опасения их мщения, страшного опять по силе же их, не преследуют их ни жалобой, ни оружием. В местах купли и продажи крадут с хитростью и обманом, прикрываясь, между прочим, своею шинелью, по которой не отличишь их один от другого (Лк.3,14). Пусть бедно их содержание. Но оно искони было таким. За то от них не требуется никаких повинностей и имущественных пожертвований; довольно с них, если они с самопожертвованием служат царю и отечеству. Что же им приобретать лишнее, да еще путем кражи и грабежа? От лишнего они должны удаляться, чтоб в случае призыва к какому либо перемещению или дальнему путешествию могли без затруднения выполнить это требование воеводы,— высшего своего начальства (2Тим.2,4).

        Грубое пьянство, и в пьянстве любодейство

   «Сотвори Олоферн (военачальник) пир... и пи вина много зело... И бяше желателен зело, еже снитися» с Иудифью (Иудиф.12,10.20,16). Такое же чрезмерное пьянство и стремление к любодейству допускают и ныне некоторые из нижних воинских чинов. Не имея средств для пьянства, они продают казенные вещи и чрез то подпадают преследованию суда. А в опасении преследования бегут и скрываются, так что причиною их побегов от службы доселе главным образом было пьянство да расстрата казенных вещей. Затем, так как о вине сказано: «в нем же есть блуд» (Есф.5,18), то пьянствующий солдат доходит и до любодейства, которое допускает он с особенною безнравственностью: в кумовстве и с насилием, и опять злоупотребляя своею внешнею силою. Холостая жизнь или разлука с законною женою и бездомовность соблазняют воина к пьянству и любодейству, но не извиняют его в этих пороках; потому что с соблазнами нужно бороться, и особенно тому, который носит на себе оружие для борьбы, хоть и другого рода.

        Жестокосердие при отправлении воинских обязанностей

   «Воины игемоновы,., прияша трость и бияху по главе» (Мф.27,27.30) Иисуса Христа. А затем, когда Господь наш нес крест на голгофу и от изнеможения падал под тяжестью креста,— они (как известно по преданию) толчками принуждали Его нести тяжесть. Одно воспоминание такого примера дает понять вину греха воинов, о которых ведем речь. Так и ныне одни из военных начальников легко присуждают преступника (большею частью, однако, не как действительные судьи, а в частном только разговоре),—присуждают к смертной казни: между тем закон допускает смертную казнь только для самых крайних случаев и христианин не может без ужаса представить ее себе. — Другие без нужды бьют и ранят осужденного преступника, например, когда он во время путеследования в ссылку бежит от них, а потом будет схвачен. Если беглец уже безоружен: (следует ли делать ему тяжкие побои? Между тем, стража мстить ему за то, что он своим побегом подвергал ее ответственности за недосмотр. Третьи обращаются с заключенными в темнице не иначе, как поднимая свою руку при малейшем противоречии их или замедлении исполнить что, а также не доверяют и болезни узника.—Еще иные теснят безоружных и пленных во время войны или в плену. Наконец, не имеют пощады и друг к другу в случае какой либо вины, т.е. высшие начальники к средним, средние к низшим, а низшие к тем, которые еще ниже их по чину. Служба военная требует одной строгости, а не жестокости, порядка и подчиненности (дисциплины), а не строптивости на каждом шагу. Православный воин показывает себя между врагами львом, а между своими—агнцем. Он стремится к осуществлению такой мысли: «раскуют мечи своя на орала и копия на серпы» (Ис.11,4).

        Рассеянность мыслей и чувств в отношении к церкви, святыне, к исповеди и св. причащения

   «Яко добр воин Иисус Христов» (2Тим.2,3). Слово Божие внушает брать пример с воинов даже другим лицам относительно бодрствования духа. Военная жизнь, с одной стороны, действительно, подстрекает к рассеянности множеством сотоварищей и еще тем, что среди самого служебного дела, как например, в карауле, дает много свободного времени. Но, с другой стороны, она тем более побуждает прибегать к Богу с молитвой, и быть богобоязненным. Так, не говоря о войне, которая составляет исключительное явление,—офицеры и вообще воинские чины должны быть во всякое время готовы пожертвовать своею жизнью на службе, например, обращаясь иногда с самыми ожесточенными преступниками в замке или укрощая народное волнение. Затем, воин живет, обыкновенно, на чужой стороне, терпит много нужд, находится в строгом подчинении у своего начальства и судится за преступления особенными военными законами, которых отличительный характер — строгость. Какие же все эти побуждения ему помнить Бога, приходить часто в церковь, подкреплять свою веру прикосновением к святыне, например, к св. мощам и чудотворным иконам, при молебнах—ко кресту и евангелию, очищать и успокаивать свою душу покаянием и освящать ее, равно как и тело, тайнами Христовыми! В этом то смысле и можно отнести к воинским чинам урок, оставленный им древними воинами: «верою победиша царствия» (Евр.11,38). И русские воины древних времен, например, не иначе отправлялись на войну, как приобщившись святых таин, а во время сражений носили с собой иконы и кресты, которые с благоговением целовали, после победы же торжественно благодарили Бога: все «ударили челом пред св. Богородицею с радостью великою и со слезами, воздавая ей хвалы», сказано о них по случаю одной победоносной войны (Полн.собр.р.летоп.1,151). И так безответны пред своею совестью и пред Богом те воинские чины, которые всегда рассеянно и с сухостью относятся к церковным богослужениям, даже так—и к исповеди и св. причащению. Они думают (но напрасно), что обязанности христианские для них, как для военных людей, должны быть всегда сокращены, что они и на сей раз поставлены во всякую пору в исключительном положении, что им будто все прощается, без всякого даже напоминания об опущениях и нарушениях их.

0

22

Отношение к пастырям

        Неуважение к архиерею

   «Ангелу ефесския церкви напиши», сказано в апокалипсисе (Апок.2.1). Название «ангела» здесь относится к епископу, так как другим из сем ангелов, здесь же упоминаемым, сделано обличение, которого ангелы, как безгрешные, конечно, не заслуживали бы. Таким образом, несомненно, что каждый епархиальный архиерей есть, как ангел для своей епархии. Ангелы посылаются «за хотящих наследовати спасение» (Евр.1,14): и он поставлен Духом Святым служить спасению целой епархии, т. е. многих христианских городов и селений. Служит ли он и в какой мере служит настоящему делу, это хоть не тайна, хоть дело всем или многим открытое; однако ж входить в частное рассмотрение сего вопроса нет пользы мирянам, если б ответ с первого же раза казался не утешительным. Уже одно то, что чрез епархиального архиерея продолжается в епархии ток священнической благодати; что чрез него идет преемственное рукоположение священников, которые совершают таинства для всего народа: это одно обязывает мирян известной епархии иметь уважение к нему. Уважение же должно быть не внешнее только, или как к начальнику высокопоставленному, подобно светским—высоким лицам; тем более не искательное, т. е. чтоб вниманием его к себе похвалиться пред другими или чтоб, пользуясь близостью к нему, скорее достигнуть выполнения каких либо своих нужд до него, наконец, не слепое или подобострастное, по которому люди не отличают в духовных учителях того, «елика рекут блюсти» (Мф.23,3), от самых дел их, неудобных для подражания. Нет, уважение к епархиальному архиерею, как и к викарию в епархии должно быть внутреннее, бескорыстное и сознательное, именно за высокий сан их, за высокие преимущества, какие даны им от Бога. При взгляде особенно на сан то архиерейский сердце православного христианина должно радоваться торжеству благодати Божией, или славе Христовой в Церкви. Затем, так как архиерей, и оставив службу, ее лишается некоторых духовных прав, чего не видим в светских начальниках, которые в этом случае уже совсем теряют прежние права, кроме чиновного имени, так как архиерей при своем рукоположении получает силу и высшее содействие: «Дух Святый постава епископы» (Деян.20,28); то отсюда вытекает необходимый долг уважать даже того архиерея, который более не служит (находится на покое), равно как каждого из архиереев других месть или епархий. После всего этого где же уважение к религии со стороны тех мирян, которые совсем не обращают внимания на своего епископа, потому что он не нужен им для дел мирских, которые не хотят даже правильно назвать его, допускают шутки и посмеяния относительно его безбрачия и одинокости? Но и те не имеют еще разумного и искреннего уважения к архиерею, которые занимаются одними одеждами его, просят его к себе в дом потому лишь, что приятно им и составляет для них честь иметь у себя с другими такого гостя.

        Грехи против приходских священников

   «Молим вы, бpamие, писал апостол Павел, знайте.., настоятелей ваших о Господе» (1Сол.5.12). Священники также носят образ Христов, как и архиерей, от внутренней благодати священства до наружного вида (например, по примеру Христа они носят волосы свои отрощенными). Они совершают все те же таинства, как и архиерей, кроме одного священства. Христиане первых времен имели к ним совершенную покорность и послушание. В России предки наши по той мере, как почитали св. веру и Церковь, имели уважение и к священникам. В летописях истории русской обыкновенной похвалой доброму князю было не другое что, как любовь к иереям: «бе иереелюбец..., чтяще и послушаше их, аки самого Христа» (Полн.собр.р.летоп.5.5). Князья русские в завещаниях своих говорили «церкви не отлучайтесь, иерейский чин любите» (Конст.влад.князь). Но и простой народ с сердечным почтением и послушанием относился к священникам, как в свою очередь священники всегда были друзьями его, и как доселе, т. е. после множества преобразований гражданских (преобразования начались со времен Петра Вел.), они остаются ближе к народу, довольно еще привязанному к вере и Церкви, чем к обществу.—Между тем как же многие из прихожан и во много раз более, в сравнении с отношениями своими к архиерею, оскорбляют священников по тому самому, что священники находятся к ним в близкой и необходимой связи,—не как епархиальный архиерей! Так: а) всего чаще прихожане допускают вины против своего священника, когда он исправляет для них церковные службы и домашние требы. Например, досадуют на него, если он откажется служить литургию, между тем как просили его о литургии поздно, когда не оставалось уже ему времени приготовиться к службе, как требуется приготовление по правилам: просителям надлежало бы поучиться этим примером благоговения своего священника к литургии на тот случай, когда они сами (в пост) приступают к св. тайнам, а не досадовать и роптать на него. Гневаются, если он не удовлетворяет их исполнением требы, например, всенощны, в тот именно час, какой назначили ему, между тем как в этом же часу и для той же требы он должен быть в других домах,—будто ему возможно одновременно поспеть во многие места. Называют его неуслужливым и неугодливым, если он отлагает на малое лишь время такую требу, которая терпит отлагательство (например, водосвятие в доме или если хочет совместно выполнить некоторые требы (например, крещение). Жалуются на него и оскорбляют его, если он законно отказывает им в исполнении какой либо требы, например, в совершении брака, ничего не желая знать и не сдаваясь ни на какие убеждения, но даже объясняя отказ его одним вымогательством получить вознаграждение. Вообще прося его о требе, не хотят понять: удобен ли для него-то тот час, какой назначают, и возможно ли ему по законам и правилам церковным выполнить желание их? б) По личному гневу на него или по одной безразборчивости просят к себе для требы священника из соседнего прихода, ходят для исправления духовных треб в монастырские церкви вместо приходской, приглашают к себе и в дом для какой либо службы монашествующих, в) Ходят каждый раз, и опять без особенной нужды (например, слушать бы проповеди), к службам не в свой приход, а в другую церковь, г) Своевольно избирают себе приход, обходя церковь, в пределах которой живут,—и даже по горделивости своей считают себя свободными от того, чтоб принадлежать к какому либо приходу, д) Отнимают у священника право, основываясь на многих своих пожертвованиях к церкви или просто увлекаясь пустосвятством,—отнимают право управлять церковью и приходом, которым от, настоятель.— Bсе эти отношения к приходскому священнику что же доказывают?—Нетерпеливое самоугодие прихожан, отсутствие в них любви к своему батюшке и неуважение к его сану. Но, вместе с тем, это не мелочи, которые будто бы не стоит вменять им в вину. Нет! Подобные-то случаи сначала возбуждают недоразумение, а потом расстраивают взаимные отношения пастыря и пасомых, но самое главное— из дела столь священного, как молитва и управление по церкви, они производят один гнев и беспорядок. Не жалко ли этого и не явные ли все это вины прихожан?

        Грехи против духовного отца

   Приходский священник не каждый раз и не для каждого бывает и духовным отцом; иногда же состоит несколько священников при одной приходской церкви, а приход по требам на части не разделен, и таким образом каждый избирает себе одного которого либо из них духовником. К духовнику прихожанин, как и вообще исповедник, какого бы звания ни был, обязан особенными отношениями. Хотя духовник не свое раздает, когда разрешает во грехах: «туне приясте, туне дадите» (Мф.10,8), хотя и труд его на этот раз (если взять отдельно для известного лица) самый малый:—но кому дорога совесть, кому приятно одно воспоминание о тех минутах, которые следуют за очищением совести в таинстве покаяния; для того духовник должен быть всегда лицом особенно почтенным и близким, подобно тому как получающий царскую награду не холодно же относится к доставителю самой награды.—После этого как же грешно, например, злословить духовного отца! Укажет ли кто на его опущения по службе, которые возбуждают к нему чувство негодования, или вообще на его жизнь, которая огорчает нравственные чувства? Такое-то лицо и не нужно было бы избирать духовником. Но если нет возможности (как где либо вдали и в одноклирной церкви) обратиться для исповеди к иному священнику, т.е., если одноклирный священник необходимо остается и духовником, и ничего нельзя предпринять к исправлению его от слабостей: то и злословить его к чему же послужит? Этим прихожанин только помрачить совет пред самим собой, ослабит в себе чувство благоговения к таинству исповеди.—Вина, затем, входить в один горячий спор с духовным отцом, говорить пред ним во всякое время, т.е. кроме исповеди, явную ложь и отвечать ему неискренне: тут какая либо политика вовсе неуместна.—Но, с другой стороны, не следует предпочитать духовнику боле достойных священников, так что последним от этого бывает обида; излишнее это—защищать духовника в очевидной или вероятной вине его, а таким образом делать иногда виновным из-за него другое невинное лицо; неразумно почитать его как бы безошибочным, ходатайствовать о награде его за одно лишь духовническое обращение к нему, даже и не зная его лично.—Не следует менять избранного духовника по причине его строгости; благонамеренная его строгость—величайшее благодеяние: «от огня восхищающее» (Иуд.23), может быть сказано здесь. Грех тем боле, при своих сильных связях, доискиваться удалить от себя духовника, разлучать его ради себя с прочими духовными детьми, или со всем приходом, заводить с ним тяжбу, и все так не по чему другому, как только за то, что он отказывает исповеднику, повинному каким либо смертным грехом, в св. причащении.—Неправильно обходить для исповеди, без всякой уважительной причины, приходского священника и обращаться каждый раз с исповедью в какой либо монастырь.—Крайнее невнимание не позаботиться, когда еще никто не избран духовником, о выбор себе такого духовника, который бы своею ученостью и опытностью, правдивостью и строгостью собственной жизни, мог боле руководить к христианскому совершенству: узнают во всем городе какой священник скорее и снисходительнее других исповедует, и обращаются к нему, хотя бы рядом с ним стоял другой, опытный и внимательный, и сам по жизни духовный. Но если Бог помог найти или привел по обстоятельствам иметь духовником священника ученого и богобоязненного, то не следует и чуждаться советов такого духовника по делам совести, а также быть равнодушным к добрым примерам его жизни: благочестие духовника, да всегдашняя близость или удобство обратиться к нему,—это особенный дар Божий христианину.—Наконец, грех не почитать прежнего духовника, если особенно он долгое время был духовником: например, грех не принять его у себя в праздник с молитвословием, когда есть полная возможность принять; не помочь ему в насущном пропитании, забывая, что никакой добрый сын не допускает же своему отцу ходить по миру...; не отдавать ему при встречах и знака почтения. Пусть давно прошло то время, когда он был духовником. Но это время имеет же свое значение в целой жизни прихожанина с духовной стороны, напоминает последнему на тот или иной духовный возраст его, а тут то вот был важным участником духовник. Вообще сказать: намеренных и тяжких оскорблений духовнику Господь Бог не оставляете без наказания, а особенно людям духовной жизни. Почему же? Чтоб эти люди не охладели благоговением к самому таинству покаяния, чтоб тем более ценили величайший дар им: «разрешение во грехах». В 121 правиле номоканона читаем: «не достоит укорити священника или бита или обличати в лице, аще убо и истина суть. Аще же постигнет се сотворити, да прокленется мирский... Такожде и настоятеля безчествуяй» (При больш.требн).

        Непринятие от священников благословения

   Начало благословения видим, когда Господь Бог творил вселенную: «и благослови их», сказано (Быт.1,28). Затем, творческое свое право благословлять Он уступил людям, прежде всего, родителям для детей, а впоследствии времени священникам!.. Первому в мире архиерею (Аарону) и первым священникам (сынам его) была дана чрез Моисея заповедь благословлять народ именем Божиим (Числ.6,23). В Новом Завете Иисус Христос благословил своими руками детей, которых приносили к Нему (Мф.49,11-13, а также преподал благословение Апостолам при вознесении на небо (Лк.24,50). У святых отцов священническое благословение называется «учреждением апостольским» (Злат.в бес.к антиох.нар.), и нет сомнения, что оно доныне сообщается в том же виде или порядке, как предали Апостолы. Оно перешло к священникам вместе с властью их «вязать и решить» и служит ясным признаком этой власти. Первые христиане при встрече со священниками, обыкновенно, преклоняли пред ними свои главы, а священники благословляли их. Благословение священническое приносит успех в делах, не только духовных, но и в обыкновенных—житейских, кто принимает его с верою и добрым намерением. Препятствия на сей раз не бывает и тогда, как благословляет рукой самый незнатный священник, например, сельский и не ученый. Большая же сила благословения и большая польза от него для приемлющих может быть: когда благословляющий священник духовной облагодатствованной жизни, когда он благословляет в след за своей литургией, а вообще преподает благословение по чину, с благоговением и усердием. После этого ясно изобличают в себе упадок веры такие христиане: стыдятся и тяготятся подойти к священнику или, когда он сам приблизится к ним, не хотят преклонить пред ним свою голову и протянуть руку, чтоб принять от него благословенье; вместо этого при встрече с ним отдают ему только лишь гражданскую вежливость—поклон или же по обычаю светскому предлагают ему для пожатия свою руку, хотя бы он того и не желал; а когда он, помня свою обязанность и держась своей привычки, начнет благословлять их,—спешат заменить принятие от него благословения своим рукопожатием или же пресекают его молитвенные слова какою либо постороннею речью или улыбкой; не приучают и детей своих к принятию от него благословения, смеются над целованием у него руки при благословении, хотя и руку следует целовать и хотя он не требует же целования. О, как напрасно это обегательство от благословения священнического! Принять благословение нисколько не унижение для приемлющих и неодолжение со стороны преподающего. Принимается благословение от Самого Бога, на каждый час и на всякий случай полезное; и священник обязан его преподать, как только вверенный дар,—не торопясь совершить его, будто ныне это лишнее, и не боясь поднять благословляющую руку над главою знатного лица. Если же дорого для верующего христианина Христово благословение, то и нечего опускать случаев принять это благословение от руки того, кому оно поручено; нечего высокомерно смотреть на обряды православной Церкви и заниматься своими внешними преимуществами пред смиренным священником, который мог бы благословить: помимо Церкви ведь никому не найти благословения Христова и общения с Богом. Но что иные из самих священников не благословляют, заменяя богодарованное им право благословлять простым приветствием (действительно, тут вина их); все же этим не может вполне оправдаться мирянин. Встретившись со священником или подойдя к священнику, он должен выразить своим взглядом или прямою просьбою, что желает принять от него благословение.

        Требование от священников одной светскости или только наружной степенности и нелюбовь к истинным пастырям

   В слове Божием достоинствами священника признаются не светская ловкость и угодливость и не одна наружная степенность, или благоприличие внешнее, но вот что: «прилежащие (начальствующие) добре пресвитеры сугубыя чести да сподобляются; (и этого еще недостаточно) паче же труждающиеся в слове и учении» (1Тим.5,17). Так, пастырская заботливость о приходе, и особенно труд проповедания слова Божия и учительства,—эти лишь качества дают священнику несомненное право пользоваться особенным уважением у народа и прихожан. Этих качеств и может каждый ожидать от него, я не того требовать, чтоб например, он принимал участие в светских вечерах или чтоб был только послушным требоисправителем, чтоб как ни есть да ладил с миром, любовь к которому между тем «вражда Богу» (Иак.4,4). Миряне должны бы во глубине души своей сознать (да и сознают многие), что всего более достоинств в том священнике, который заботлив об управлении церковью и приходом и неутомимо или хоть часто проповедует слово Божие. Но, между тем, одни из них желают от священников только светского обхождения и направления, говорят даже, что пора священникам и перестать носить рясы, а нужно бы ходить в одеждах общепринятых («Аз избрах вы от мира» (Ин.15,19), это забыто); другие довольны были бы видеть в священнике одну готовность на всякую требу для них, и, пожалуй еще, неторопливость в службе и серьезность и сдержанность в действиях. Но и только. Нет ли чего вредного от этих требований и для самих священников? Да; такие прихожане часто вредят направлению и своего духовного пастыря; например, иной священник молодых лет хотел бы идти истинным пастырским путем, но вынести ему борьбу с миром на первых же порах очень тяжело, и — он мало помалу склоняется на сторону мирa, который требует у него светскости или одного внешнего благоприличия.—Но вот истинного же священника иные и прямо преследуют своею неприязнью. Такой священник, нечего и говорить,—неприятен миру; потому что он, как священник, защищает православие, не сочувствует современной вольности людей в мыслях и образе жизни,—обличает пороки мирские своим проповедническим словом или одним собственным усердием к делам богоугодным. За это миряне не любят его, пренебрегают им, готовы изгнать его от себя. (Правда, есть тут и внешнее, историческое влияние: пренебрежение у нас к духовенству не свое, а с запада). Не любя же напрасно достойного священника, прихожане хотят оправдаться тем, что он сам не умеет хорошо поставить себя к своему приходу, что не может приобрести влияния на приход, что между прочим он и недостаточно образован. Но обвинять истинного священника в неумелом поставлении себя к приходу, значит осуждать те святые правила пастырского служения, в силу которых он действует; или вернее сказать—это значит желать, не зная уже чего пожелать. Относительно же недостаточной образованности его заметим: вот иностранное духовенство и отличается многостороннею светскою образованностью; однако ж влияние его на свой народ разве в духе религиозном? Нет,—истинный священник не виновен в том, что его не любят! Между тем он благодетель прихода, города, общества, где служит; потому что он ревнует о спасении своих прихожан, напоминает им «о едином на потребу» (Лк.10,42); затем, из того чтоб не обременять прихожан своим содержанием и не подать кому либо повода к осуждению его в корыстолюбии, он терпит иногда и нужды;— он никого не раздражает, как и вообще древнее русское духовенство не раздражало ничем народа и несло вместе с простым народом одну долю бедности: он не переходит за пределы чисто-духовного положения в обществе. Не очевидна ли после этого вина тех мирян и прихожан, которые вместо того чтоб радоваться такому духовному пастырю и дорожить им, — вместо этого ненавидят его? Не так поступали древние христиане. К истинным и достойнейшим пастырям они имели такую приверженность, что именами этих пастырей нарекали новорожденных детей, подражали даже наружным качествам их, всегда имея их у себя в памяти; например, известны были подражатели медленной речи и задумчивости Василия Великого. Наконец, прежние христиане предавались самой глубокой печали, если злые люди гнали их любимого пастыря как, например, св. Златоуста. Пусть истинный пастырь из-за неприязни и неблагодарности прихожан и не охладевает к своей службе (и гибель всем была бы, если б охладел!); например, не оставляет своей ревности к неутомимому проповеданию слова Божия, к внимательному и строгому исполнению духовнической обязанности. Но тут уже благодать Божия его подкрепляет, воодушевляет, утешает и покрывает от злобы мира; тут уже заключаются заслуги его пред Богом, надежды на венец в будущей жизни. Зачем же миру-то, или прихожанам, не любить и не желать его? О, крепко надобно миру вдуматься в свои отношения к священникам вообще, а особенно - к истинным и достойнейшим!

        Неснисхождение к недостаткам священников

   «Илиа человек бе подобострастен нам», сказано (Иак.5,17). Так и священники не из другого какого либо мира (не с луны), но потомки того же Адама, с тою же прирожденною наклонностью к злу, как и все люди. Разница здесь та, что они предстоят у святого престола, что удостаиваются освящающей благодати Божией непрерывно, иногда и каждый день сряду, и что таким образом имеют от Господа Бога в сравнении с мирянами гораздо больше сил против греха и соблазнов. Как же не оказывать к ним снисхождения в их слабостях? Миряне же и осуждают их большею частью не за действительные пороки и тяжкие грехи, а за внешние только и малые неисправности по службе, например, при требе крестин, всенощны, которыми они оскорбили самолюбие этих людей. Отсюда можно заключать, что и не за что более осуждать иных из них, что к ним уже излишне строги, притязательны. Но если некоторые доходят до явных пороков и порочного состояния, то здесь много виноваты сами же миряне, современное общество, среди которых они живут и служат. Не только влияние примеров, но и своего рода склонение и принуждение к худому со стороны мирян не могут же не действовать на них. Таким образом, с этой стороны дела представляются необходимым не только снисхождение к приходским священникам, но уже и покаяние за пороки их. Да; не одни священники дадут ответ Богу за своих прихожан, но и прихожане остаются не без ответственности пред Богом за своего пастыря. Впрочем снисхождение к недостаткам священника должно быть благонамеренное. Так, оно должно выражаться не в том, чтоб оправдывать в лицо слабого в его слабостях, а в мягком отзыве о нем с другими и в сожалении его. Оно должно относиться к лицу, а не к самым порокам, т. е. худое и в священнике нужно называть худым, а не брать это худое за пример для самого себя или оправдывать им собственные свои слабости. Истинному священнику и не желательно и оскорбительно такого рода снисхождение к нему некоторых мирян, когда ему все прощают, когда приравнивают его по человеческим страстям к себе, когда и не требуют от него высшей жизни в сравнении с собой и не доверяют ему, что он может жить или уже живет выше, беспорочнее. Нет! как священники, с одной стороны, должны быть примерами доброй, христианской жизни для своих прихожан, с них и от них должно начинаться исправление народной нравственности; так с другой—своим саном, благодатию Божиею, которая окружает их, более они могут предохранять себя от грехов и страстей. (И предохраняют же: кто со вниманием вникнет в жизнь их, тот убедится, что нельзя не уважать многих представителей такого благодетельного духовного общества, как православная Церковь).

        Старание узнавать и распространять о священниках худое

   «На пресвитера хулы не приемли, разве при двою или триех свидетелех» (1Тим.5,19). Этими словами запрещается не только пытливо узнавать и неосторожно разглашать о священнике худое, но и принимать на него легковерно такие обвинения, с которыми кто либо со стороны пристает. Пусть будет по-видимому вероятна вина, слагаемая на него: однако по слуху решать о нем не следует,—будет ли состоять это решение в признании его виновным в одной душе своей или же в прекращении с ним духовнической связи или в преследовании его жалобою пред высшим начальством: - чтоб осудить его, нужны многие свидетельства, или самые неопровержимые доказательства его вины. С такою заботливостью слово Божие ограждает от нареканий добрую славу священника! Под таким покровительством оно хранит его имя-честь! Если б не сам Дух святый, горящий вообще в св. Писании, говорил в этих словах Апостола: то еще мог бы иной видеть в них какую-то пристрастную защиту священнику. Но Дух Божий говорит одну истину. Известно также по церковной истории, что Сам Бог Господь то видимо карал тех, которые клеветали на пастырей духовных, то чудом доказывал их невинность; например, когда св. Златоустого по клеветам изгнали из Константинополя, то город постигло страшное землетрясение (Четь-Мин.под 13 нояб); так в нашей Церкви муромского епископа Василия народ заподозрил в нечистой жизни и вздумал сам, без всякого законного исследования, изгнать его от себя: епископ употребил все убеждения, чтоб доказать свою невинность, но народ не верил:— тогда Господь Бог чудом подтвердил невинность его, и народ раскаялся (Прол. под 21 мая). И не напрасно слово Божие с особенною настойчивостью ограждает добрую славу священника. Если на кого особенно слагаются ложные слухи, то на богобоязненного и строгого по службе священника. Эти слухи возбуждает дьявол—клеветник; потому что дьяволу приятно разлучить доброго пастыря с овцами. (Например, на святого Афанасия александрийского было сказано, что он изломал сосуды со святыми тайнами, отрубил руку у епископа Арсения: отрубленная человеческая рука, как очевидное доказательство его жестокости, и была принесена на собор епископов; но она не понадобилась Арсению, который явился тут же и имел обе руки целые (Четь-Мин. под 18 янв). Затем, худые слухи о священнике, с любопытством узнаваемые и с некоторою радостью распространяемые, вредят тому святому делу, которое выполняет он: например, хулу от проповедника часто доводят до хулы и на самую проповедь; пересуды от того, который совершил таинство или службу, переносят на самое таинство и богослужение. Между тем, все это охлаждает и в хулителе и в свидетелях хулы чувство благоговения к вере и святыне, так что пренебрегающий священником за худые слухи о нем уже не почитает с глубиною чувства Самого Бога, подобно евреям, которые с пренебрежением Моисея перестали иметь боязнь и к Богу. Наконец, узнавать и распространять худое о священнике—вина в этом именно смысле, что иной раз слухи касаются совершения святых таинств, к которым каждый христианин должен благоговеть и в других поддерживать благоговение: как же тут распространять что либо слышанное? Думают своим рассказом повредить священнику, а между тем оскорбляют святыню таинств,—и особенно (случается) таин Христовых, из благоговения к которым и сам оговариваемый в оскорбления их не оправдывается пред другими, или молчит, без особенного вызова к оправданию. Но когда худые слухи о священнике и несомненны и весьма прискорбны: все же любопытство о них а тем более разглашение между другими, не помогут делу; все же не мирянам судить худого священника, а той законной и судебной власти, которая над ним существует; все же не распространять эти слухи в частных разговорах следует, а прекращать, как и всякий добрый сын старается прикрыть пред посторонними пороки своего отца. А всего лучше—и это истинный долг любви к своему пастырю— предотвращать в нем слабости советом, уединенным напоминанием и молитвою об исправлении его.

        Отказ в содержании священникам к сиротам их

   «Служащие алтарю, со алтарем делятся» (1Кор.9,13). С тех пор, как установлено Богом звание священников, —положено им содержаться вознаграждениями от народа, которому они служат. Так и в Ветхом и Новом Завете. Следовательно, вознаграждения, делаемые священнику, не подарок, который можно иногда и оставить, но необходимый долг. Этот долг надобно оплачивать по совести, а не из принуждения, сполна, а не вроде скудной милостыни бедному просителю, во всякое время, а не в минуты лишь веселого расположения духа, и как при добрых, так почему-либо и не добрых, отношений к своему приходскому священнику. Священник — слуга прихожанам не тогда только, когда: исправляет для них требу, для которой еще не много требуется от него времени. Нет, он служит прихожанам — миру каждый день, то совершая литургию, к которой все желающие могут приходить без всякой платы, то проповедуя слово Божие, которое так же все свободно могут слышать, то назидая в домах, то втайне молясь за тех, за которых особенно нужна молитва Церкви, то устрояя приходской храм. Значит и вознаграждение ему нельзя измерять тем лишь, когда он выполняет по чьей-либо просьбе требу: иные как например, люди холостые или бездетные супруги, и в продолжение целого года, даже многих годов, могут не попросить его ни о какой службе. Значить требуется дать ему положительное обеспечение в жизни, и это обеспечение должно составляться своими долями не от известных только лиц, которые нуждаются в его услугах, как требоисправителя, но и от каждого православного прихожанина. Истинный священник тем свободнее будет заниматься высокими обязанностями своей службы (а обязанности-то его требуют особенного спокойствия духа и чистоты сердца), чем менее будет иметь обременяющих забот о содержании себя и своего дома (Сир.38,24). Следовательно, и в видах тем больших успехов его высокой службы прихожане должны обеспечивать его состояние, помня что если он «духовный» свет им,— «велико ли», если «телесная» пожнет от них (1Кор.9,11)? Священник мог бы быть вполне обеспечен в средствах к своей жизни и непосредственно Божиим Промыслом: но Промысл оставил его на попечение прихожан. С какою же целью? Чтобы он тем ближе стоял к ним, или тем с большим сочувствием относился бы к их духовным нуждам, когда они усердно заботятся об его внешнем благосостоянии, - что б тут была и внешняя скрепляющая связь. Священник менее нуждается в прихожанах (с материальной стороны), чем прихожане нуждаются в его службе. По своему основательному развитию, по своим способностям, по своему трудолюбию и терпеливости в нуждах жизни (известные это качества лиц духовного родопроисхождения и воспитания) он, и не принимая священства, мог бы во всяком другом звании пользоваться во много раз большим содержанием. Если же его сверстники, может быть менее его способные, богатеют или возвышаются: то и он мог бы богатеть или возвышаться в светском звании. Однако ж он не уклонился от своего трудного звания да и, проходя это звание, не завидует богатству или мирскому возвышению своих сверстников, как и вообще мирских лиц: свое пастырское служение и свою смиренную простоту жизни он не променяет ни на какие капиталы и чины, и не хочет измерять их сравнительно с другими тем или иным окладом жалованья, или доходов. Не должны ли были бы прихожане все это взвесить — оценить с добрым рассуждением и по доброй совести? Между тем многие из них совсем не сознают долгом содержать своего священника; другие наделят приходского священника наравне с какими-нибудь поздравителями в праздниках из числа служащих; большая часть считают своим произволом вознаградить или не вознаградить священника за службу, и первою местью ему за какое-либо неудовольствие от него полагают уменьшить ему плату или содержание, а также убеждают к этому и других. Некоторые ропщут на его содержание или толкуют о больших доходах его, между тем как сами никогда и ничего не жертвуют ему; многие и многие считают как-то и должным —законным оставить его на малых средствах, намеренно принижают его на этот раз в сравнении со светскими служаками, как бы предоставляя ему очищаться нравственно чрез бедность. О, если б были сознаны все эти заблуждения!—Но добрый христианин не отказывает и вдовам или сиротам священства в своем пособии деньгами, припасами, помещением, бесплатным воспитанием. Если сироты духовного звания бедны: то не от того ли, что мужья или родители их честно и бескорыстно проходили свою службу, что прихожане недостаточно в свое время вознаграждали их питателей за труды? Следовательно, эти бедные пред всеми прочими бедняками заслуживают большего сочувствия, не говоря уже о самом благородном звании их.

        Непочтительность к монахам

   Монашество существует издавна в христианской Церкви. А для первых христиан и мир (языческий) был монастырем: живя среди мира, первенствующе христиане удалены были от него внутренне.—Сам Господь Бог особым откровением внушал первым и высоким монахам (например: Макарию египетскому (Четь-Мин.янв.19) и великому Пахомию (Четь-мин., мая 15) наставление относительно пустынножительства и общежития в пустыне. По своему предназначению монашество составляет высшее христианское совершенство, «ангельский чин». В законе христианском нет прямого требования тех строгостей жизни, к которым обрекают себя монахи и монахини; но есть там указание достигать высшего совершенства жизни (Мф.22,30). По внешнему достоинству монашество хоть нисколько не равняется сану священническому (монахов в сане здесь мы не имеем в виду): но и не принадлежит оно к сословию мирян; а составляет особый класс в церкви Христовой. И так, совершенно неосновательно отвергать монашество в историческом значении его и считать его ненужным служением Богу. У нас в России в старину строился город, и рядом с домами мирскими являлся монастырь. Или на известном пустынном месте основывался монастырь, а около него начинали струиться миряне (например, около Сергиевой обители). Многие богатые строили на свои средства по нескольку монастырей. Многие из княжеских фамилий и других званий принимали монашество, и даже это сделалось обычаем: постригались в монахи или в схиму большею частью пред смертью.—Неосновательны и все прочие современные возражения против монашества. Так например, упрекают монахов и монахинь в «тунеядстве». Но разве одно это дело для человека, чтоб работать, чтоб наживать себе состояние или служить на общественных должностях? Дело молитвы, которому посвящают себя монахи и монахини особым обетом, без сомнения, выше других человеческих дел.—Говорят: «от самых добрых монахов и монахинь нет пользы обществу». Но монастыри строятся прежде всего для самих себя. А затем они приносят истинную пользу и миру, если в них богослужение совершается со всею точностью устава, правила жизни строгие, —дается по прежнему воспитание детям, как например, в женских обителях. — Монашеская жизнь представляется бесполезною только для тех, которые слишком высоко, но ошибочно, ценят свою деятельность в мирской и общественной жизни: забыто или остается не понятым этими людьми, что основанием и признаком всякой деятельности православного христианина, т. е. где бы то ни было, должно быть смирение (1Петр.4,10). «Монашествующие (слышится упрек) напрасно ходят для сбора пожертвований». Нет, — они не ходили бы собирать, если б не нуждались крайне, если б по прежнему делались богатые пожертвования монастырям. Загляните в душу и войдите в положение монахини, когда она и в холод зимний и во дни годового праздника, когда каждому православному приятно провести время у себя,—как она переходит из дома в дом, стоит в передней и часто встречает грубые или насмешливые отказы в пожертвовании: не труднейшее ли это послушание, на которое может решаться только особенная нужда? Но она, эта монахиня, нося на себе мантию и трудясь так,—ищет себе царства небесного, которого должен искать и каждый православный.—Рассуждают: «современные монахи не держатся правил прежних монахов; отсюда их жизнью соблазняются, отсюда толки против них». Церковное учреждение нужно отличать от злоупотребления им. О монашестве надобно судить по истинным монахам, как а о христианах, по истинным христианам. Прежде всего истинное монашество, как и вообще истинное христианское благочестие, бывают часто прикрыты: высокая жизнь иных в том и другом состоянии узнается при кончине их или и после этого. Но пусть нынешние монахи и монахини живут далеко не по строгим правилам прежних подвижников. А разве нынешние христиане не только теперь перестали походить на первых христиан? В том-то и ошибка мирян, рассуждающих о негодности монастырей, что миряне слишком отделяют себя по христианской жизни от монахов. Монахи не в монастырях же родятся и воспитываются, а из миpa собираются. Кого же дает и может дать монашескому званию нынешний мир? Очевидно, он дает свое же больное, ослабевшее, да притом неразвитое, необразованное (преимущественно—простолюдинов): отсюда частью объясняются и угрюмость или грубоватость иных монашествующих, но только частью; потому что некоторые только кажутся такими, оттого что не любят многословия и не умеют веселиться по-мирски.—Вообще не нужно бы вдаваться в суждение о монашествующих. Как целое сословие, и они могут подлежать общественному суду и в этом суде находить для себя полезные уроки: но они должны быть судимы без предубеждений,—так чтоб тут не таилась ненависть мирская к Духу Божию (Ин.15,18-19). Если нынешнее положение монастырей и монашествующих не соответствует своему высокому назначению и если таким образом необходимы исправление и улучшение их: то это дело должно быть предоставлено не частным лицам и не мирянам, а Церкви и правительству.

        Обращение с доверием к пастырям иноверным и пособия на иноверные церкви вместо своих

   «По чуждем же (пастыре) не идут, но бежат от него» (Ин.10,5). Католического ксендза или протестантского пастора можно лишь в среде прочих иноверцев отличать особенным почтением за их звание, но не доверием в делах совести. Кто сам не имеет чего: тот как может послужить тем другому? У католиков и протестантов нет православия как в вере, так и в жизни: как же иметь духовное доверие к представителям-то их вероисповеданий? В протестантстве, например, или у немцев, можно видеть прекрасные христианские качества, именно: милостыню, миролюбие, уважение к ближнему и вообще доброту сердца. Но это качества христианина более внешние, развиваемые чтением евангелия. Высоких же духовных качеств, строгих же подвигов, или евангельского совершенства, в протестантах не увидите; потому что в вере их допущено множество послаблений, а главное—они лишены благодатной помощи, которая сообщается в таинствах и которая течет по прежнему обильными потоками только там, где есть законное священство,, где совершаются таинства, словом, в одной православной Церкви.—Равным образом несправедливо помогать иноверным церквам, оставляя свои; например, строить немецкую кирку, между тем как свой приходский храм разрушается;—жертвовать на миссии католические, когда свое миссионерское дело не обеспечено. Блуждал во тьме и оскорблял Бога некогда Миха, который приглашал к себе в дом то одного, то другого жреца, какие только попадались, щедро наполняя руки этих чуждых служителей веры своими подарками (Суд.17). Можно ли не чувствовать отвращения к примеру этого человека?

Отредактировано Тугодум (20.08.2013 22:13)

+1

23

Заповедь 6: «Не убий»

  Не вреди телесной жизни ближнего, равно как и своей

   После пятой заповеди Божией, но первой в отношении к ближнему, внушающий нам обязанности к самым близким для нас лицам (как лица в жизни семейной, общественно-служебной и церковной) следуют обязанности наши к прочим ближним нашим, или к человеку вообще, хоть бы для нас чуждому по крови, отечеству и вероисповеданию. Исчисление этих обязанностей начинается с телесной жизни человека. Шестая заповедь Божия: «не убий», заключает в себе все или напоминает нам обо всем, что только относится к телесной жизни других и нас самих, что только способствует целости и покою тела чужого и нашего. Здесь же напоминаются нам некоторые обязанности и к животным, не имеющим разумной души и носящим грубое тело.

       
Грехи прямого убийства и самоубийства

        Умышленное убийство

   «Убийцам часть в езере горящем огнем и жупелом, еже есть смерть вторая» (Апок.21,8), Один Бог, как Творец, может отнять у человека жизнь, когда захочет; следовательно убийца восхищает себе божеское право, убивая ближнего. Затем, у кого он отнимает жизнь, тому делает такое зло, что большего уже и нельзя представить; потому что жизнь и сама по себе есть первое счастье для человека: узнику, сидящему в тесной и смрадной темнице, также приятно дышать, приятно глядеть на свет Божий и сознавать, что он еще жив. Кроме существования жизнь дает возможность пользоваться другими благами, например, семейным состоянием; но всего главнее: чем дальше продолжается жизнь человека, тем больше ему времени — срока приготовиться к вечности. И вот убийца лишает всего этого своего ближнего! Далее он отнимает или у общества полезного члена или у семьи единственную подпору.—В самой природе человеческой вложено отвращение к убийству. Человек нравственный, богобоязненный не может и только слышать или произвести без страха слово: «убил, убийство...», а при рассказах об убийстве, которое только что где либо совершилось, он весь содрогается; вблизи убийцы, как опасного злодея, этот человек тяготится быть даже и короткие минуты. — По церковным законам намеренные убийцы в древности были лишаемы Св. Причастия во всю жизнь (Анк.22); по правилам позднейшим назначается им епитимия не менее 15 лет (Василий Великий, пр.56, и Григорий Нисский п.5). Итак, убийство, совершенное с обдуманным заранее планом во всех отношениях страшный, тяжко-ответственный пред Богом грех. Им нарушаются все законы,—и церковный и гражданский и естественный. Оно ничем не может быть оправдано. Фанатизм религиозный, как например, у раскольников, тоже нисколько не извиняет его.—О, когда же люди остановятся от этого ужасного преступления! Когда же не будет слышно более на свете человекоубийств! Тогда, христианин, — когда люди будут глубокими христианами, как вот в среде первых христиан и не было этого преступления (например, у апостола Павла много посланий, но не встречаем там обличений кого либо в убийстве (Рим.1.29, Гал.5,21).

        Повторение убийства

   «И паки иного посла: и того убиша…: и многи ины …убивающее» (Мрк.12,5). Известно, что совесть ни за один грех не мучит человека столько, как за человекоубийство. Убийцею и испытаны это угрызения совести; он был отвратителен самому себе, как «стеня и трясыйся»; по этим мучениям своей совести, которые он может быть старался заглушить в себе то вином, то другими грубыми увеселениями и удовольствиями, должен бы он заключить о силе того наказания, которое ожидает его за грехи убийства в будущей жизни. Но вот он снова решается на тот же грех! Значить он—безжалостный злодей к самому себе. А в отношении к тем, над которыми он совершает новые убийства, и чем больше числом, тем с большими истязаниями и жестокостями,—видим в нем как бы кровожадного зверя или же злого духа, которому только свойственно убивать всякое живое творение. Он и не выражает сожаления к тем, которые погибли от его руки: рассказывая об убийстве их, он дает видеть в себе скорее дальнего зрителя, чем главное действующее лицо. Несомненно, вечная мука ожидает этого человека. Впрочем, Господь Бог «не хочет (вечной) смерти грешника» (Иез.18,13). Так-то, если и душегубец многих прибегнет с верою к Иисусу Христу, Искупителю погибающих грешников; если отдает себя в руки человеческого правосудия, на котором может быть по некоторым данным и предполагают уже в нем, но еще не видят ясно преступника;— если, наконец, будет до самого гроба своего стараться загладить свои преступления подвигами покаяния: то вот будет и он с разбойников «в paю» (Лк.23,43).—Милосердый христианин! Ты помолись об избавлении от вечной муки и злых многоубийц,—будешь ли знать их или нет, например, когда бы тебе случилось видеть партию ссыльных преступников.

        Телесное наказание кого-либо по жестокости до смерти

   Если положим, наказание выполняется и без нарушения законного порядка, то к унизительности его не следовало присоединять бесчеловечие. Кого жестоко наказывают, нельзя не опасаться за жизнь этого человека, хоть бы не в тот самый час прекратилась его жизнь, хоть бы еще несколько часов или дней поболел он. Смысл убийства и имеет здесь только такое телесное наказание, за которым в данном случае последовала смерть, как действие или последствие за своей причиной. Наказание же может быть употреблено не бичами только (или розгами), но и лишением человека теплоты (арест— карцер в холодном месте), пищи (морить голодом) в воздуха для дыхания. При этом смерть человека, так наказанного, одинаково вменяется в вину,—непосредственно ли кто или же чрез других наказал его. Но вина наказавшего увеличивается; если тот, которого он подверг наказанию, умолял его о пощаде, если вслух отчаянно стонал. В этом случае представляется тем большее внутреннее участие воли его в проступке и тем большее предвидение им смертного случая, хотя все же его убийство «не предумышленное», а только «близкое к умышленному».— Ты, христианин—всего более опасайся запальчивости или раздражения в то время, когда будешь находиться в нужде наказать кого либо по праву!

        Намеренное отравление тяжело больных для облегчения их предсмертных страданий

   Саул говорил своему оруженосцу: «убий мя, яко объять мя тма лютая... И убих его: ведех бо, яко не будет жив» (2Цар.1,9-10). Ни просьба самого Саула о том, чтоб скорее ему умереть, ни сожаление к его страданиям вследствие ран, которые он получил на войне, ни уверенность в неминуемой его смерти, ничто не извиняло того воина, который окончательно прекратил его жизнь: «кровь твоя на главе твоей», было сказано этому войну - убийце. Да; и последнюю нить жизни человека властен прервать только Господь Бог. К тому же бывали примеры, что больные, совсем приговоренные к смерти, мало помалу выздоравливали. Между тем вот иные решаются скорей прекратить жизнь больного в уверенности, что он должен же умереть. Тут главными действователями бывают врачи; но часто и родственники просят врачей о прекращении жизни больного отравою. У тех и других побуждение одно—жалость к больному: хотят, чтоб больной не мучался долго, допускают, чтоб он умер несколькими часами или днями прежде того времени, как должен умереть по ходу своей болезни. Неуместное человеколюбие! Но кроме того эти люди нарушают в отношении к больному долг человеколюбия и в другом роде. Чем бы больше больной у самого порога к вечной жизни пострадал от своей болезни, тем в большую заслугу милосердый Бог вменил бы ему эти страдания. А они, между тем, лишают его этой заслуги, этого средства к очищению им грехов еще в настоящей жизни, сокращая его часы. Да если б и сам он просил врача, чтоб скорей прекратить ему жизнь какими либо медицинскими средствами,—это нисколько не уничтожает преступности деяния со стороны врача. Человек может отчуждать от себя другому что либо только по своему имуществу, и то если не будет оттого вреда третьему лицу. Но жизнь и здоровье его не принадлежат ему: это Божии дары. Следовательно, и больной не может договариваться или соглашаться с врачом или с кем бы то ни было, чтоб для сокращения его страданий или вместе с тем, чтоб не беспокоить ему больше других прекращена была его жизнь.— Ты, друг наш, верующий в бессмертие души и в воскресение мертвых! Страшись выразить в таком виде жалость к тяжело-больному. Даже и не говори о нем таких слов: «скорее бы кончился, чем мучился», как было говорено к страдающему от болезни Иову (Иов.2,9): но старайся облегчить его страдания своим сочувствием и пробуждением в нем надежд на будущую жизнь.

        Покушение на чью либо жизнь, не исполнившееся только от случайных препятствий

   Иудеи «совещаша, да и Лазаря убиют» (Ин.12,10), а также «стрежаха» апостола Павла «врат день и нощь, яко да убиют его» (Деян.9,24). Вообще покушением в настоящем случае нужно считать убийство начатое, но не выполненное. (Приготовление же к убийству, состоящее например, в приискании орудий, не составляет вполне и покушения; потому что взятые орудия и другие приспособления к убийству могут быть употреблены человеком и на иной предмет; потому что и после приготовления средств к убийству человек может отказаться от самого преступления. Иное покушение бывает «вполне оконченным», когда т. е. убийца сделал со своей стороны все, чтоб лишить человека жизни, но человек между тем остался жив от неожиданных причин; например, если приемы поданного яда оказались для него слабыми по его телосложению или же тотчас и нечаянно уничтожены в нем сильным противоядием; если он оставлен убийцею в покое потому лишь, что признан уже умершим: и зверь отходит от своей жертвы, которую растерзал, если не видит движения и дыхания в своей жертве. В этом случае вполне выразилась злая воля преступника, так что, если б он думал и остановить вредные последствия от своего злодеяния, не в силах уже был бы остановить. Человек, обреченный им на смерть, остался в живых по особенной милости Божией независимо от его воли и без предусмотрения с его стороны. Посему такое покушение на убийство достигает смысла оконченного преступления, хотя убийства на самом деле еще не случилось. Вина греха несколько смягчается на суде христианской совести из внимания к тому же обстоятельству, что тут оказана милость Божия, если не к самому убийце за какие либо его добрые расположения или дела пред Богом, то исключительно к его жертве.
   Иное же покушение к убийству бывает только лишь «начатым»; например, неразумная женщина примешала отраву к пище для соперника своей связи и, увидев бездействие этой меры, остановилась и не захотела больше не предпринимать ничего. В этом покушении злая воля не вполне обнаружилась и человек сам останавливается от преступления, да еще и не в позднее время; нельзя о нем и со стороны сказать, что он непременно довершил бы преступление. Но все же этот человек на некоторое время убийца. Одно то смягчает его вину, что он не пошел против воли Божьей, что в чувстве веры понял, как все намерения его совершить преступление разрушаются Самим Богом. (Как же он должен прославлять милосердие Божие во всю жизнь свою!)
   Наконец, иногда покушение на убийство бывает совсем не начатым, или «не обнаруженным во внешнем действии; например, человек, которого предположено было лишить жизни, не пришел в известный час или на известное место, или же броситься на него попрепятствовали посторонние лица. Но еще гражданский закон может не преследовать этого покушения, разве будет только предпринимать против него меры, так как человек, раз имевший убийственные мысли, в близком к этому времени может возобновить их и вторично. Гражданскому закону вообще нужны уже внешние действия, а мыслей, а намерений и планов в чьей либо душе он не касается. Он имеет в рассматриваемом нами случае и ту добрую цель, чтоб человек, зная будто во всяком случае—т. е. выполнит ли он или же не выполнит своего убийственного замысла—одинаково будет виноват и наказан,—чтоб зная это не решился уже выполнить. Но там, где законы гражданские судят снисходительнее, христианский же закон поступает с виновным строже, как в иных случаях, и даже часто, бывает опять и наоборот: причина здесь та, что законы гражданские преследуют внешние злодеяния, а христианский—и внутренние злые расположения, что первые действуют на целое общество и государство и пресекают зло страхом наказания, а последний трогает совесть и обращается к каждой верующей душе. Так и в настоящем случае. Пусть человек еще не сделал никакого вреда ближнему; пусть ни руки, ни оружие его еще не коснулись ближнего; пусть даже и не потревожен дух последнего таким опасением, что его хотят убить. Но согласие сердца на убийство уже последовало, так как «от сердца исходят пожелания злая, убийства» (Мф.15,19).—О, вы несчастные своим злостным характером и при этом—пленом своей какой либо страсти! Берегитесь домысла на кого либо убийственного. Помысл сначала является в душе, как неясное желание. А потом желание развивается, затем—обдумывается план, и—вот готово покушение к преступлению! Сохрани вас Бог от первоначального-то умысла!

        Самоубийство

   «Шед (Иуда) удавися» (Мф.27,5). Говорить или писать против самоубийства поздно уже для самоубийц; потому что они находятся на суде Божием. Так и гражданский закон уже не судит их и даже не числит преступления их в списке человеческих преступлений; потому что нет возможности наказать за это преступление. После самоубийцы остаются лица близкие к нему (если он не безродный человек); но родственники невинны в его проступке. Все, что может гражданский закон сделать в наказание самоубийце,—это относится к предсмертным его распоряжениям: никакое завещание самоубийцы не приводится в исполнение и не имеет силы. Таким образом, суд гражданский отсылает от себя самоубийцу прямо на суд вечный: таким образом, самоубийство есть не преступление, а исключительно грех. Равным образом, и Церковь подвергает самоубийцу только подобию наказаний. Она не судит его и не наказывает, так, как назначает епитимийные наказания другим грешникам, не теряя еще надежды на их обращение и исправление. Она (как и должно быть) только отталкивает от себя сознательных и намеренных самоубийц: она отказывает им в христианском погребении, не дает им и места—могилы для их обезображенных тел (не рукою смерти обезображены, а своею дерзостью) на общем православном кладбище. Но для живых, из которых выходят самоубийцы, необходима речь о самоубийстве, как она ни печальна.
   Действительно, самоубийство, совершенное не в сумасшествии, а с сознанием и предварительною обдуманностью, виновнее всех человеческих преступлений. Оно преступнее всякого человекоубийства, хоть, по-видимому, человек тут не губит никого, а вредит одному себе. Почему же оно виновнее человекоубийства? Потому что закон охранять жизнь другого берется уже с жизни собственной: «возлюбиши искренняго твоего, яко сам себе», сказано (Мф.22,30). Чувство самосохранение без всякого сравнения, в человеке сильнее, чем в животных. Но и животным так крепко охраняют свою жизнь; что даже самые кроткие, мирные вооружаются, показывают в себе силы, каких раньше нельзя было в них и предполагать,—если кто хочет лишить их жизни. Вот первая сторона, почему самоубийство и еще противнее природе, еще отвратительнее для нравственного чувства, чем человекоубийство!
   Затем, самоубийце (если он не был в сумасшествии, в болезненном состоянии души или в беспамятстве) не остается надежды быть прощенным от Бога, между тем, как убийца, который, допустим, лишил жизни и несколько человек, оставаясь сам в живых, может еще покаяться и исправиться. Из числа убийц известны и святые: а самоубийце какая же надежда к спасению? Безнадежность его судьбы на том свете, в котором он явится, как и все, хоть может быть и не думал явиться-очутиться, безнадежность его там видно из того, что св. Церковь отказывает ему не только в христианском погребении, но и в поминовении за упокой.—Грех его совершился может быть в одну минуту, с одним выстрелом оружия. Но не от случая и не вдруг пришла к нему такая смерть. Нет, сильные страсти, а более всего — упадок веры до отступления от Бога, до отрицания в Боге и милости и всеведения и всемогущества, чтоб отвратить его беду: вот что довело его до этой смерти! Здесь-то и заключается полная вина его. Кто не подавил в себе природного убеждения в бессмертие души; кто сознает, что «лежит человеком единою умрети, потом же суд» (Евр.9,27);—верит, что все мертвые воскреснут и будет вечная мука для нераскаянного грешника: тот никогда не решится посягнуть на собственную жизнь. Значит телесное самоубийство подготовляется полным самоубийством души. Самоубийца есть тварь, возмутившаяся против своего Творца. Это изменник обществу и целому государству, потому что в обществе как постыдно жить только для самого себя, так позорно и умирать только ради себя. Это—безжалостный враг кровных своим; например, к детям, которых он бросает, оставив без всякой нужды сиротами; к братьям и сестрам, на которых полагает черное пятно пред всеми, а на долгое время, так что они новым или незнакомым лицам уже и не могут сказать, какой еще у них был брат или какая сестра.
   И никакие причины, никакие побуждения к самоубийству не извиняют этого страшного греха. Так, если говорить, что «жизнь есть дар от Бога, а всякий подарок можно и не принять или отдать обратно», то такое поведение о даре совсем неприложимо к человеческой жизни. Человек не был бы волен принять или не принять этот-то дар от Бога, потому что до рождения своего никто не рассуждает и не действует. Следовательно, этот дар для каждого обязательный, или точнее сказать—это такой заем, которым никто не может распорядиться по своему произволу, от которого никто не может отказаться ни на одну минуту прежде того времени, как сам заимодатель возьмет его обратно (т.е. как Господь Бог позовет к себе человека из этой жизни). Да и возвратить дар можно было бы только в таком виде, как он получен, т. е. целым, полным, а не в обломках или негодных остатках его: между тем человек, получивший от Бога душу и тело и потом сам собой уничтоживши свою телесную жизнь, очевидно, не представляет Творцу своему обратно подарка жизни в целости. —Далее: в большом ходу суждение (как и сами самоубийцы объясняют в своих предсмертных записках), что «жизнь нисколько не радовала самоубийцу, что и впереди ему жизнь не обещала ничего приятного, словом, составляла лишь бремя для него, и что посему свойственно было ему скоро покончить с этою горькою жизнью». О, мечты, безумные мечты! Это—взгляд на жизнь просто изуродованный: он заимствован от легкомысленных людей или от чтения романов и трагедий, а не есть плод здравой мысли и опыта. Сегодня жить тяжело, завра же Бог даст легче (Пс.26,6). А главное: настоящая жизнь человека уже не жизнь Адама в раю. Это—жизнь нужд и испытаний, особенно для того человека, который с первого раза подал о себе надежды, что «мзда ею на небеси» (Мф.10,22). Но, вместе с тем, жизнь и не оставляет, в самой борьбе с ее нуждами и горестями, не оставляет верующего без утешений: всегда и каждому она предоставляет находить приятное, радостное в духовных трудах, например, в молитве и различных служениях Господу Богу, а особенно в частом приобщении св. Таин.—Извиняют самоубийцу тем, что «не возможно было ему больше выносить чьи либо притеснения, например, жене от жестокого мужа, подчиненному—от немилосердного начальника, или же терпеть нищету после жизни в довольстве». Но разве самоубийством в таком случае оканчиваются его страдания? разве так после этого он и получит венец мученический. Напротив, страдания его только лишь тогда в полном смысле начнутся; потому что он оказался трусом, потому что вначале же сражения отступил назад, между тем, как «претерпевый до конца, той только спасен будет» (Мф.10,22).—«Самоубийством иные хотели избавиться от стыда человеческого, например, женское лицо, обесчестившее себя пред всеми своим поведением, равно как несостоятельный должник, для которого наступили сроки платежей, хранитель (казначей) казенных денег, растративший эти деньги». Какая же безумная защита от заслуженного позора человеческого! Самоубийца не хотел вынести временного и кратковременного стыда в этой жизни, а там его постигнет вечный стыд. Нет; когда бы он с сердечным сокрушением понес заслуженный им человеческий стыд, тогда и Господь Бог более умилосердился бы к нему, и люди скорее пожалели бы его. Да если б иное лицо, например, девица, и напрасно было обесславлено, как порочное, самоубийство, к которому иные прибегали в таком случае (Лавсаик, гл.36), также не извинительно. В нем тогда видна борьба не за целомудрие, которому не было насилия, а скорее за чрезмерное самолюбие. (Ефрем Сирин и многие другие из мужского и женского пола,—лица самой высокой жизни, выносили и такого рода стыд на этот раз, что при себе держали тех детей, которые будто бы были их незаконнорожденный плод) (Четь-Мин. под 28 янв.). – «Иной из боязни наказания за свое преступление самопроизвольно прекращает жизнь». Но, несчастный, тут же допускает новое преступление; потому что отнимает у суда земного возможность поступить с ним по закон правосудия. Суда же Божия он никогда не избегнет. А как «страшно есть, еже впасти в руце Бога Живаго» (Евр.10,31).—Некоторые «поднимают на себя руки в припадке болезни, которая пришла от запоя». Но не виноват ли человек в том, что довел себя до этой болезни? не должен ли он был предполагать ее, а с него и скоропостижную смерть?—Наконец, допустим, что иной наложил на себя руки в болезненной задумчивости (в меланхолии), особенно после продолжительных бессонных ночей». Однако же не мог ли он преждевременно исправлять свой характер, склонный к чрезвычайной задумчивости, действительною жизнью, дружелюбным обращением с добрыми людьми, лечением у врачей, преданием во всем своей судьбы воле Божией и вздохов—стонов? И вообще меланхолия без помешательства еще не освобождается от вменяемости ивменения.
   Нет, тот самоубийца, который в памяти и уме поднял на себя руки (некоторые даже, пригласив к себе гостей и будто просто стреляя в цель, поражали себя в одну минуту, тот самоубийца ни чем не может быть оправдан: и «добро бы было ему…» не родиться на свете» (Мф.26,24). Ты, верующая душа, конечно, ограждаешь себя от сатанинской мысли о самоубийстве и мыслью загробной жизни и ангелом-хранителем своим и молитвою «о христианской кончине живота». Помятуй еще, что вообще от скоропостижной смерти спасет молитва к великомученнице Варваре (Четь-Мин. под 4 дек.).

        Покушение на свою жизнь, соединенное с решительными действиями

   «Темничный страж... извлек нож, хотяше себе убити» (Деян.16,27). Подобные покушения на свою жизнь, когда например, уже был принят яд, но сила его оказалась слабою; или когда уже было возложено на шею вервие Иудино, но добрые люди успели сорвать вервие и возвратили к жизни полумертвого; или когда безумный сделал себе смертельные раны ножом, огнестрельным оружием, пригвоздил себя ко кресту (у раскольников), но ослабевшая рука не могла увеличить или повторить раны, а искусство врачей предотвратило опасность их для жизни:—подобные решительные посягательства на свою жизнь, если допущены в памяти и с сознанием, следует считать окончательным убийством. Если оказались слабыми меры, принятые для самоубийства, если воспрепятствовали совершиться греху люди внезапным приходом или помощью, оказанною без просьбы, и таким образом, жизнь осталась в целости,—это не смягчает вины ужасного греха. Самоубийца вполне «мертв бе, а оживе» (Лк.15,32) не по своему намерению, или без ведома своего, по одной лишь чрезвычайной милости Божией. Только бы тогда вина его была облегченнее, когда бы он сам остановился вполовину своего преступления; когда бы вдруг просветила его душу добрая мысль не довершать преступления, и он употребил бы усилия не довершить, хотя и эта мысль все же принадлежала бы не ему, а его ангелу-хранителю; когда бы он послушал голоса других людей, как например, темничный смотритель повиновался голосу апостола Павла; когда бы, придя к придя к реке, чтоб утопиться, и увидев тут случайно поспевшее собственное дитя, почел это дитя своим ангелом-хранителем и с отвращением оставил бы бесовское намерение. Но, без сомнения, еще тяжелее, ужаснее вина того человека, который до нескольких раз повторяет покушение на свою жизнь. Тут преступно то, что этот человек не вразумляется чудесами Промысла Божия, который спасает его жизнь от него самого, что не трогается ужасами смерти насильственной, что не дорожит вечностью, в которой уже не будет ему возможности снова уничтожить себя.
   О, несчастные искатели собственной смерти! С одной стороны, вам нужно радоваться, что милосердый Бог не допустил совершиться вашей преступной решимости, а с другой—остается вам во все остальные годы и дни своей жизни служить Богу каким либо особенным подвигом покаяния. Считайте же себя не иначе, как возвратившимися с того света, да еще из пропастей ада. Знайте, что и те люди, которые после честной, приготовленной смерти снова возвращались чудесно к жизни (как например, воскресший Афанасий печерский (Четь-мин. под 2 дек.),—и те не могли наплакаться в новые и остальные годы свои. увидев лицом к лицу страшную участь на том свете грешников. И так «прочее время живота (вашего) в... покаянии (строжайшему) скончати»,—вот вам епитимия!

        Одна мысль лишить себя жизни

   Пусть не было еще никаких приготовлений к самоубийству, пусть мысль поднять на себя руки таилась в душе всего дня два-три, а затем оставлена навсегда и осталась тайною для целого мира. Но в таком случае уже начиналось отпадение от Господа Бога, вместо Него—последование внушениям дьявола. Да; не другой кто, как дьявол, человекоуийца искони, подавал такую мысль: усвоить себе его мысль хоть на кратчайшее время, не отвергнуть ее с первого же раза с боязнью и презрением, и значило уступить врагу. По опытам известно, что когда человек сделает такую уступку врагу, когда отпадет от Бога в духе веры,—враг так и заманивает к себе несчастного мыслью о самоубийстве, так и шепчет ему на каждом шагу: «пореши себя...». Особенно худо, если уже определялся в уме и род насильственной смерти, — петля, прорубь реки и т.п. Таким образом, мысль лишить себя жизни, хоть бы кратковременная, требует слезного покаяния пред Богом. Покаяние на сей раз может выразиться тем, чтоб в продолжение нескольких лет припоминать себе тот день, когда эта страшная мысль появлялась в душе,—чтоб освящать тот день исповедью или только служением покаянного молебна. Грех также и немалая опасность, не имея совсем мысли в душе, высказывать намерение поднять на себя руки или устрашать тем других, чтоб нас не трогали или не взыскивали с нас. Пусть будут это одни слова; однако враг-дьявол, выслушав их, может в самом деле развить в говорящем злую мысль. И кто со стороны слышит такие слова, такую похвальбу: тот не может не бояться, что человек, говорящий это, и способен совершить преступление, а потому не может не предпринимать меры против его злодеяния. А все это и для ближнего большая тревога.

        Вызов и выход на поединок

   Один, чувствуя сам себя или же за ближайшее лицо, например, свою невесту, жену, сестру, дочь, чувствуя сильно оскорбленным, вызывает своего оскорбителя на поединок, и думает этим восстановить оскорбленную честь; а другой, стыдясь имени труса и будто бы презрения от людей в случае отказа своего принимает этот вызов. Вот странное изобретение мудрости человеческой! Вот, вернее сказать, дикий предрассудок! Прежде всего, тут нет разумной цели и не достигается никакая цель. Если, допустим, оскорбленный накажет своего соперника решительною смертью, то к бесчестию своему, на которое может быть другой кто и не обратил бы серьезного внимания, он присоединяет не только истинное бесчестие, но и страшное преступление: дотоле страдало только его огорченное сердце, а теперь должна страдать целую жизнь его совесть, как преступника. Но может—оскорбитель же его снова возьмет верх: тогда этот к дерзости своей на словах прибавит грубейшую и богопротивную дерзость на деле, а за всем тем, т. е. и после страха казни, какому подвергался за оскорбление чужой чести, не сделается осторожным. —Затем, ни с той, ни с другой стороны нет и тени геройства, а видна одна трусость. У одного не достало духа перенести обиду; другой не был настолько великодушен, чтоб загладить свой проступок пред ближним извинением или другою удовлетворяющею мерою,— не был и настолько смел, чтоб отказаться от вызова на поединок, чтоб не побояться чьего либо говора о себе, как о трусе. Далее: эта выдумка защищать оружием свою честь с одной стороны, и эта готовность защищаться виноватому тем же оружием с другой стороны,—годны только для зверинца а никак не для соотношений между собой людей, имеющих сердце. Оскорбление чести и споры могут быть между людьми часто: я что будет, если люди везде начнут отстаивать себя один пред другим,— и не только честь свою, но и имущество, борьбою на смерть? Кто таким средством успеет отстоять себя, тот заслужит похвалу и уважение разве у разбойников, а не со стороны людей благомыслящих. А непозволительность этого средства к защите себя и для решения им спора с своим противником? а самоуправство и нарушение им общественного порядка?—Так дуэль составляет позор и великое зло для человека и тогда, как подвергнуть ее общечеловеческому рассуждению!
   А как она преступна со стороны христианства! В евангелии сказано: «аще кто тя ударит в десную твою ланиту, обрати ему и другую» (Мф.5,39); а тут вместо ланиты противопоставляют грубую силу и обнажение оружия. В Евангелии говорится: «шед…смирися с братом твоим» (Мф.5,24), а тут не думают о примирении и примирителе, о сознании своей вины пред другим, напротив, приглашают к себе пособников при драке (секундантов). Евангелие требует любви к ближнему и всевозможного охранения его жизни: а тут подают счет сопернику в его необдуманных словах или оскорбительных поступках,—счет по которому он должен сделать уплату самою жизнью своею или, по меньшей мере кровопролитием—увечьем. Поединщик (дуэлист) вдруг совершает даже три преступления: а) хочет убить другого; б) решается быть самоубийцей в случае победы соперника; и в) поставляет своего ближнего в такое положение, что ближний может совершить человекоубийство. —Ты, благоразумный христианин, — имей на этот будто бы геройский поступок такой взгляд, что в нем нет ничего умного, что он - самое бесчестное средство для поддержания своей чести и что составляет многосложное душегубство!

0

24

Участие в убийстве и самоубийстве умышленном

        Убийство по научению, по приказанию, угрозе и принуждению со стороны другого

   «И сотвориша отроцы (слуги), якоже заповеда им Авессалом» (2Цар.13,28-29). Авессалом же научал слуг убить Амнона. Как в убийстве такого рода, так и в остальных внешних побуждениях к этому преступлению, на которые мы указали,—не достает только личной злости убийцы. А может быть в нем еще было сожаление к личности несчастного, которому он подал отраву или нанес оружием смертельный удар. За то все остальное в его деянии носит характер вольного убийства. «Решается ли кто убить ближнего из-за подкупа деньгами, которые обещаны или уже даны»? Но это показывает еще особенную низость, или подлость, поступка: здесь повторяется пример Иуды, который за деньги продал неповинную кровь. «Склоняется ли иной на преступление таким убеждением своего подговорщика или возбудителя, что последний принимает на себя одного ответственность греха? Но никто не волен освободить другого от ответственности пред Ботом за его преступление: тот же Иуда не оправдался тем, что выполнял не собственную волю, а желание иудейских начальников, когда предал им на смерть своего Учителя. «Встретил ли другой с убеждением и приказанием совершить убийство? Убеждение, действительно, имеет большую связь с приказанием. Но как бы ни был силен тот, кто приказывает, — силен влиянием или по природе, например, дядя, или по власти, например, начальник: тяжесть поступка, к которому относилось приказание, должна была остановить и от мысли на него; потому что жизнь человека, не жизнь малого насекомого, на которую легко можно решиться. Притом, все же это было влияние или принуждение только душевное (психическое), которому в настоящем случае легче было воспротивиться, чем внешнему. «Угрожал ли подговаривающий к убийству смертью тому самому, которого принуждал совершить преступление?» Угроза здесь не уничтожает вменяемости греха. К кому произносилась она,— тот имел же разум и волю и в то самое время. Затем, злодеяние, к которому он был принуждаем, было такого рода, что уже не оставалось никакой возможности поправить дело. Таким образом он должен был бы воспротивиться этому злодеянию, не смотря ни на какие угрозы. Если б пред ним стоял человек с заряженным ружьем и требовал от него совершить другое какое преступление, например, похитить бы чужого младенца: тогда угрозою еще можно было бы оправдываться; потому что в таком случае еще не было бы окончательного злодеяния, еще злодеяние могло бы быть исправлено в последующем времени. А в требовании убийства был поставляем вопрос или о жизни или о смерти ближнего. В этом-то самая очевидная опасность для собственной жизни не извиняет того, кто, положим, и никак не желал совершить человекоубийство над невинным, но спасая свою жизнь совершил его потому что сказано: «больши сея любве никто же имать, да кто душу свою положит за други» (Ин.15,13). Присоединился ли к угрозе от принудителя и собственный порыв душевный к убийству?» Порыв здесь ни сколько не может затмевать сознания и памяти, как он затмевает сознание в других обстоятельствах. Ведение преступности дела было раньше, до совершения его: лишить человека жизни—это дело такое, которое нечего обдумывать со стороны вопроса: грех ли это и как велик грех? Таким образом, если и совсем не было времени обдумать преступление,—необдуманность его и отсюда порыв душевный ничего не значат в смысле вменяемости его: случается ведь и напротив,—обдумают преступление, а совершают его не хладнокровно, а в порыве.—Наконец, было ли употреблено «принуждение к человекоубийству и внешнее (физическое)?» Принуждение такого рода тогда только уничтожает вину греха, когда сила того человека, который принуждая, превосходнее силы принуждаемого и когда принуждаемый был как бы мертвым орудием его; например, если б какой либо силач взял мою руку и моею то рукою ударил до смерти другого, то тут, конечно, не было бы моей вины. Но где же слышны подобные случаи принуждения к убийству?—Чтоб тебе, читатель, не быть поставленным в таких опасных обстоятельствах к решимости на страшный грех человекоубийства,—избегай всякого сближения с людьми злыми и порочными.

        Сторожба при совершении убийства и доставление убежища убийцам

   «Бех стоя и соизволяя убиению (Стефана) и стрегий риз убивающих его», осуждает себя в подобном грехе некто, не понимавший еще истины, и ради истины только, которую ложно понимал, так действовавший (Деян.22,20), Положим, виновнее главный деятель в убийстве, а тот, который стоял на страже, занимает здесь второстепенное место. Но хоть рук последнего не было на месте самого преступления, — была одинаковая предумышленность его с убийцею, который действовал и которому он своею охраною предоставлял возможность действовать. Хоть руки его остались не обагренными кровью, но окровавилось сердце, которое было вместе с убийцею, и, следовательно, нечего умывать руки, когда взамен их осквернено сердце. Насколько виновен главный, или непосредственный убийца: настолько же заключается вины и этого человека, как пособника. Для решающегося быть стражем опасность еще та, что прямой убийца может допустить зла в своем преступлении больше, чем ему поручено, или в какой мере первый соглашался быть его пособником; например, может он оказать особенную жестокость убивая или же предать смерти вместо одного несколько человек. Таким образом, страж из определенного участника в убийстве может сделаться волей и неволей и неопределенным, и не может не принять на себя ответственности пред Богом за новое зло со стороны убийцы, более или менее им предвиденное. Что же до сознательного пристанодержательства одного или нескольких убийц, то здесь вина равняется участнику и сообщнику убийства, Общественность, составляя отличительный характер людей, к несчастью, проявляется в страшных преступлениях, когда эти преступления не могут совершиться усилиями или средствами одного лица; так и убийцы не всегда же живут в лесу, со зверями, но и, отправляясь на преступление и возвращаясь с преступления, находят себе у кого-то убежище. Вина пристанодержателей их представляется особенно страшною, когда пристанодержатели дают им убежище постоянное, а не временное только, т.е. не как заговорщикам одного только преступного деяния, которые, выполнив свой заговор, и расходятся: в постоянном пристанодержательстве—зародыш многих заговоров одного рода или же разных родов. И как порок опаснее и преступнее одной вины в силу этого порока, так и скопище (шайка) убийц, следовательно и пристанодержательство их, преступнее одного случая по убийству.—О, правосудный Боже! воспяти этим злодеям на их преступных путях, да не до конца погибнуть!

        Доставление убийце или самоубийце средств к их преступлению

   Это есть также внешнее (физическое) вспоможение к убийству. Кто доставляет другому яд, пистолет и т.п. с целью совершить преступление над ближним или над самим собой: тот хоть не присваивает себе чужого намерения, но помогает этому намерению и принимает на себя часть исполнения его. Так в правилах церковных сказано: «жен, дающих врачевство, производящия недоношениe во чреве, подвергаем епитимии человекоубийцы» (6 Всел, 91): скольким лицам эти женщины, равно как и другие пособники в убийстве, дадут отравы или доставят смертельные оружия, столько же раз и делаются убийцами. Иные, задумавшие тайно совершить убийство, например, жена над своим мужем, может быть остановились бы от своего преступного намерения, если б не нашелся человек помочь им. А иные, и получив средства—орудия совершить преступление, добровольно останавливаются, бросают с презрением приготовленную отраву или готовое оружие, и—приносят Богу слезное покаяние в своем намерении. В таком случае эти лица еще не сделались убийцами. Но те, которые доставили им средства к преступлению, те и без совершения убийства должны быть признаны убийцами; потому что со своей стороны они все покончили к преступлению и дальнейшее зависело не от их воли. Секунданты также вполне виновны в доставлении средств к чужому убийству и самоубийству, потому что несут и держат орудие поединщиков. Особенно они участвуют в чужих преступлениях тогда, как бывают свидетелями условия, чтоб поединок непременно окончился смертью одного из сражающихся, и—допускают совершиться этому условию, между тем как вообще должны были бы употребить все возможный средства для предупреждения или прекращения поединка.—О, доставители другим смертельных веществ и орудий! Помыслить бы они должны, какое это страшное занятие их: переводить людей!

        Подстрекательство кого к убийству или самоубийству

   Здесь же видим пособие или сообщество нравственное, умственное. Так дочь Иродиады выразила сильное и твердое желание пред Иродом, чтобы отсечена была голова Крестителя, и царь совершил убийство, о котором вовсе не думал (Мрк.6,22,25,26). Подстрекатель к убийству или самоубийству есть непременно умышленный виновник этих грехов. А главное: здесь он зачинщик (умственный), и в этом-то смысле бывает виновнее самого убийцы, потому что насилуя чужую волю и совесть, он вовлекает другого в страшный грех. Так, например, подстрекают иного совершить убийство в решительные минуты именем «труса» или же представляют в глазах его нанесенную ему обиду столько тяжкою, что эта обида будто бы стоит мести до крови. Дьявол, соблазнивший наших прародителей ко греху, в котором заключается вина и самоубийства и человекоубийства («смертию умрете» - вот последствие греха), виновнее же согрешил, чем сами Адам и Ева. К числу подстрекателей на убийство и самоубийство принадлежат и те, которые доставляют сведения о том человеке, которого предположено убить, а также дают другому совет, как вернее совершить убийство над эти человеком или над самим собою; еще – похвалять задуманное дело или упрашивать другое лицо (и это сильное побуждение) совершить грех. Но и после совершения убийства или самоубийства могут быть виновные в подстрекательстве. Кто же это? Это те люди, которые защищают на словах или печатно убийц и самоубийц, завиняют исключительного убитого (например, начальника учебного заведения), оправдывают же убийцу (воспитанника в том заведении), а особенно говорят о самоубийцах, которые ныне столько умножились, что в смерти их могут быть побуждения не только низкие (пошлые), но и «благородные». Подобными-то защитами подстрекают и на будущее время убийц и самоубийц к их злодеяниям. (О страшной вине начинателя войн, или тех, которые подают повод к кровопролитной битве, и говорить нечего). О, какая великая осторожность требуется в разговоре или печати о насильственной чьей-либо смерти, особенно пред людьми слишком раздражительными или легкомысленными! («Таков-де и был», говорят иногда о скупом человеке, которого грабители убили из-за денег).

Непрямое убийство или самоубийство

        Побои другому, от которых произошла или могла произойти смерть

   «И начнет бить товарищей своих» (Мф.24,49), «и тому камнями разбили голову» (Мрк.12,4). Все те дошли до жестокого убийства, большею частью имели грубую привычку бить других руками (драться), бить почему и чем ни случилось. Таким образом, в этой дерзости рук, в этой смелости касаться тяжелых или опасных орудий, чтобы, рассердившись, ударить, заключается зачаток убийства. И сколько, действительно, бывает смертей от побоев! Человек, которого осыпают ими, потерял равновесие: в таком случае удар рукою или тяжелым орудием приходится ему против груди или в висок головы и он падает мертвым; или же сбитый с ног ударяется он об острое, и умирает. Все эти несчастья происходят оттого лишь, что люди привыкли давать волю своим рукам – самоуправствуют. Пусть здесь (при непреднамеренном убийстве) умысла о смертоубийстве отнюдь не было (иначе же те случаи не встречались бы в кругу самых кровных): но предвидеть опасные последствия была полная возможность. Стараются в настоящем случае оправдать поступок порывом, или взрывом душевным, когда сознание помрачается, разум и воля не могут свободно действовать. Но не виновен ли человек в том, что не принял надлежащих мер обуздать себя – избегнуть взрыва душевного (в гневе или негодовании), что, зная за собой этот недостаток, преждевременно и решительно не положил себе за правило держать себя, разгорячившись тем, как бы у него, точно у убогого, совсем не было рук? Ты, читатель наш, помня, что гнев и негодование стремятся к нападению, и сам связывай себе в душе руки в минуты горячности и ближнего твоего готового напасть, обезоруживай от себя спокойствие. Да; если человеку, который вышел из себя, успеем мы противопоставить спокойствие (учтиво назовем его, упросим сесть, предложим ему какое-либо угощение, например, чаю, а шутка еще больше раздражит его): то порыв его гнева тотчас же может пройти или ослабеет.

        Оставление без помощи человека погибающего

   «Священник некий схождаше путем тем, и видев (человека, избитого на дороге разбойниками) мимо идее. Такожде и левит…» (Лк.10,31-32). Эти два лица почти столь же бесчеловечно поступили с избитым, оставив его без всякой помощи, как и самые разбойники, которые избили и изувечили его. Так, если кто погибает на воде (тонет), в огне (во время пожара), под экипажем (в дороге), от нападение хищного зверя или сильного животного, от вьюги или мороза, или только обессилел на улице днем или ночью: виновниками в насильственной смерти этих людей делаются и все те, которые по излишнему самопощажению и без всякой для себя опасности не хотели спасти несчастных, даже и тогда, как несчастные вопияли к ним о помощи. Эта холодность к положению погибающего человека преступна и потому, что никто не может ручаться, как слабый и смертный, за то, что и сам он не подвергнется когда-либо такому же положению, сколь бы ни был осторожен или обеспечен состоянием, или людьми охраняющими. О, как может успокоиться сердце того христианина, который не помог ближнему в критические минуты (особенно престарелому или дитяти), и ближний умер! Где же было тут чувство человеческое? Ведь и в каждом из ближних наших течет та же Евина кровь, как и в нас. Где особенно было чувство христианское? Ведь характер христианина есть милосердие и самопожертвование для ближнего. Ты, друг наш, будь благодетельным самарянином в случае погибели каждого, не только христианина, но и магометанина или язычника.

        Произвольное оставление проводниками путешественников в опасном месте или положении, и прямо смертные случаи на дорогах от неисправности проводников

   «Аще не сие пребудут в корабли, вы спастися не можете» (Деян.27,31), было сказано о корабельщиках, которые, видя на море очевидную опасность для жизни всех, хотели было обманом убежать с корабля, чтоб спасти только самих себя. Так особенно те, которые приняли на себя обязанность быть проводниками других, не должны покидать кого-либо в опасности (например, машинист на пароходе, предвидя, что котел с водою от повышенной температуры скоро лопнет, бросается в лодку и бежит с парохода). И сопутники иногда покидают своего товарища там, где видима опасность для его жизни. Не извинительно было бы не покидать его даже и в том случае, если б он сам, по своему безумию, подавал повода к тому, например, своею ссорою или нетрезвым поведением; а прямой и велик грех им, если он, оставленный там в опасном положении, и умрет.—Еще чаще проводники поставляют путешественников в опасное положение собственным нерадением. Как тяжко виновны на сей раз такие капитаны и машинисты пароходов, начальники, смотрители, кондукторы и стражи на железных дорогах, еще перевозчики на реках, которые, справляя свои обязанности, занимаются посторонним делом, дозволяют себе быть нетрезвыми, засыпают и просыпают на деле! Оттого, естественно, они и не предусматривают явных опасностей в пути, подвергают тревоге или совершенной погибели тех, которые вверили их опеке свою жизнь. (Например, капитан пароходный и кондуктор с машинистом на железной дороге заснут или не позаботятся предуведомить о своем ходе, и—вот допускают столкнуться, первый—встречному пароходу, а второй—поезду). Когда последует несчастный случай,—начинаются исследование и суд. Но всякий уже знает, от чего последовало несчастье: причиною его были одна лишь беспечность проводников или недосмотр ими за крепостью моста, машины, экипажа, наконец, самонадеянность и риск. За всем тем, как же возвратить потерю? что значит казнь по суду над одним лицом, когда погибли десятки и сотни лиц от его беспечности и неисправности?—еще тяжелей для него должны быть мучения совести до самого гроба от этой погибели чрез него множества людей. И могут ли предупредить на последующее время подобное зло самые заботливые меры и строгие законы от правительства, если проводники на путях не будут вполне заботливыми и осторожными, а при этом— богобоязненными, верующими в Божию помощь и призывающими ее усердно при каждом рейсе, поезде, плаванье, проводе или свозе? (А между тем, и, действительно, эти-то распорядительные лица на путях сообщения, которые рисуются пред всеми, от которых более или менее зависят все идущее или плывущие,—очень усваивают себе характер горделивый – самонадеянный, вместо веры и надежды на помощь Божию. Когда бы они были более верующими и богобоязненными, тогда больше было бы в них вообще старания и верности своему делу). О, проводники других в дороге! На вас, как на хозяине дома, лежит главная забота охранять тех, которые находятся в экипаже, вами управляемом, охранять не только служебным бодрствованием, но и молитвою.

        Смолчание о чьем-либо приготовлении или о самом покушении к убийству, а также и о совершенном убийстве

   «Аще преслушаеши (промолчишь) в сие время.... ты же и дом отца твоего погибнет» (Есф.4,14), настоятельно говорил Есфирь Мардохей, чтоб Есфирь открыла убийственные замыслы Амана. Редкий человек живет совершенно один и так, чтоб нельзя было приметить преднамерение его, тем более, покушение к страшному преступлению, каково убийство или самоубийство. Посему окружающие убийцу не должны, например, из боязни мести его, молчать об его готовности совершить грех. Тут вина не та только, что скрываются от правосудия преступление и преступник. Нет, но главнее всего то, что теряется время, опускается возможность спасти от погибели чью либо жизнь; так, если б убийца медленно отравлял кого ядом, а постороннее лицо, заметив его действия, открыло бы об его поступке: то с пользою могли бы быть употреблены медицинские пособия против отравы. Это значит «благоприятствовать» убийству. Положим, это благоприятствование не составляет ни поcoбия, ни участия в преступлении, что оно никогда не желает чужого преступления, как напротив, пособие всегда имеет целью, чтоб совершилось преступление, что оно, таким образом, не имеет головной вины. Положим, смолчать—не донести о чьем либо покушении к убийству или самоубийству иногда побуждает кровь родственная (например, если преступниками были муж, брат, сестра) или сознание многих благодеяний со стороны этих людей. Но во имя-то любви к ближнему лицу и не следовало молчать об его преступлении, чтоб предотвратить это преступление.— Затем, хотя бы преступление и нельзя было возвратить, хотя бы оно вполне совершилось, смолчание—недонесение о нем правительству также составляет вину, только меньшую в сравнении с не предупреждением начатого убийства, Здесь тем более нет пособия преступлению; потому что оно и не было обещано преступнику. Но смолчание может иногда поощрить преступника к новому подобному преступлению, а особенно оно виновно в том случае, если готовится наказание невинно-заподозренному.—Так-то, читатель, чем больше злодеяние иного человека, тем более этот человек делает тревоги и смущения совести и другим людям, которые волей или неволей бывают свидетелями его греха или только особенно близкие к нему лица!

        Равнодушное, и даже со смехом, смотрение на чью-либо драку или побои другому

   «Емше вcu… Сосфена бияху...: и не едино о сих Галлиону радение бысть» (Деян.18,17). Так и ныне некоторые равнодушно, и даже с удовольствием, с хохотом, смотрят на то, как кто либо бьет другого, не имея права бить, и за ничтожную вину; или как два человека, иногда же и несколько человек, схватившись друг с другом, борются и бьются. Не значит ли это как бы участвовать в том же буйстве, если не руками, то расположением сердца, и затем— отвечать за самую смерть, если смертью окончатся побои или драка? А нужно бы употребить все возможные меры, например, и физическую силу и слово убеждения и приглашение к помощи других лиц, чтоб прекратить побои кому или чью либо драку. За это будут впоследствии времени благодарны и те, которые бьют или бьются: потому что, разгорячившись, они не могут владеть собой. Бывали случаи, что начинали драться шутя, и один кто делался убийцей (кузнец хотел одной рукой легонько ударить, а из другой отлетела раскаленная полоса и убила с боку стоявшего тут человека).—Христианин! И чужой удар ближнему, особенно же без вины, должен быть чувствителен тебе. И хоть бы иной сильный бил такого человека, который: всех ближе к нему и которого он должен бы более всех жалеть, например, муж свою жену или отец своего сына, — пожалей в этих, удержи бьющего их и рукою твоею и убеждением и мольбою. Тогда ты не будешь подобен равнодушному Анне, который не удержал своего слугу от ударов Иисусу Христу.

        Отказ врача, особенно во время эпидемии, в помощи заболевающим беднякам

   Наставление: «почитай врача противу nompeб честию его» (приличною ему наградою в случае нужды) (Сир.38,1) относится, конечно, к людям состоятельным. Но болеют и бедные, которых жизнь также может быть дорога для их семейств. Бедные по самой бедности своей и не знают и не имеют у себя сподручных средств (домашней аптеки), чтоб помимо врача избавиться от болезни. Врачу и фельдшеру следует различать вообще больных по роду их болезни и по мере надобности в медицинской помощи, и по степени их состояния. Когда врач имеет время и силы посетить больного бедняка и когда знает об его опасном положении,—должен поспеть по первому призыву. Весьма неблагородно и не лучше торгующего поступает тот врач, который даже до того возвышает плату за свои посещения (визиты), что небогатые люди в самой крайней нужде боятся пригласить его к себе, что болеть в лечиться для этих людей составляет самое тяжкое наказание. Не должны также и аптекари отказывать в бесплатном лекарстве бедняку, опасно болеющему. Особенно же во время эпидемии, когда каждый заболевающий бывает опасен, врач должен спешить к больному,—кто бы это ни был, богатый или бедный, друг или враг его. Врач-христианин! Награда за евангельскую добродетель: «болен и посетисте Мене» (Мф.25,36), несомненно, относится и к тебе, если будешь посещать больных с усердием, без различия их и без ропота. Итак, помнить тебе нужно, что ты стоишь на путях богоугодной добродетели, которою скоро можешь заслужить милость Божию к самому себе!

        Умышленное замедление в излечении больного или лечение небрежное

   Придают ничтожным болезням значение опасных и намеренно, в видах корысти, тянуть болезнь. Таким образом, напрасно задерживают больного в комнатах его и оставляют при тягостном сознании, что он все еще не может считать себя здоровым. Но, с другой стороны, еще большую вину со стороны врача составляют: торопливое и рассеянное лечение больного, потому что хочется иметь больше домов для своей практики с несомненным вознаграждением;—нераспознавание болезни, а отсюда неправильный ход лечения с первого раза, что иногда приводит больного и к смерти (например, в казенных больницах);— холодность чувств к стонам и страданиям больного, происходящая от привычки видеть такие страдания;—нестарание облегчить особенные боли пациента безвредными средствами; наконец грубое обхождение с больным, которое отталкивает от врача, не располагает иметь к нему доверие и даже усиливает болезнь. Больному и без того больно. А тут еще сам-то врач, знающий и по науке и по практике болезненную раздражительность его,—вместо ласкового слова и утешения, смущает его своим гневом, нехотением подробнее расспросить или выслушать.—Врач— христианин! Помни, что как священнику дорога душа его духовного сына и каждого прихожанина, так тебе должно быть дорого тело и здоровье каждого твоего пациента!

        Без особенной нужды разрешение или совет врача больным употреблять в посты скоромную пищу

   На это врач не имеет права (духовного), хотя и может высказывать свое мнение. Больные могут решаться— есть в посты скоромное только с разрешения своего духовного отца. Значит врач входит здесь в столкновение со священником. А это не в порядке дел и неблагоразумно. Он и священник должны помогать друг другу у постели больного: он—врач для тела, а священник—для души; священник поддерживает своими наставлениями доверие к нему, так как в отношении к нему больше может быть нетерпеливого ропота со стороны больного. А если он успевает иногда завладеть большим расположением у больного (как например, у маловерующего), чем священник, то не должен употреблять во зло такое расположение. Кроме того, он велит есть в посты скоромное не одним тяжело-больным, которые лежат в постели, но и только слабым по телосложением и здоровьем: не запрещает же он этим больным вредных привычек, как например, курение табаку, или половых наслаждений, которые гораздо более ослабляют телесные силы. В степени разрешения от поста врачи так же безразборчивы: советуют не частью только ослабить пощение, например, среди великого поста есть бы рыбное, но совсем оставить пост, до ядения мяса. Нет, богобоязненный врач никогда не решится склонять больного к нарушению уставов церковных, да еще без особенной нужды. А если иной из врачей сам не соблюдает постов, и потому-то легко смотрит на нарушение другими этого устава церковного: то не должен бы касаться совести больного, который может быть дотоле всегда соблюдал во всей строгости посты и которому, однако, стоить только раз разрешить себя от них, чтоб потом без смущения духа нарушать их. Мог бы врач указать слабому здоровьем более питательные блюда из постных, и это—долг его. Нет, ты, врач—христианин! не бери на свою душу ответственности пред Богом разрешать больному то, на что не уполномочен один и в чем нет и особенной нужды.

        Непредупреждение врачом больного о христианском напутствовании и даже отговор-препятствие на этот раз

   «И тии (врачи) Господеви молятся, да управит (больным) покой и исцеление» (Сир.38,15), вот что сказано в слове Божием о добром враче. Врачу должно быть боле известно, чем кому либо другому, что душевное, религиозное успокоение больного, которое больной получить в таинствах покаяния и св. причащения, поможет и телесному выздоровлению его (Иак.5,15) или только облегчению от болезни, и что с Божиею то помощью скорее можно успеть—вылечить трудно-болящего. И так врач поступает против пользы больного и против успеха в собственной практике, если не хочет посоветовать больному, чтоб больной прибегнул к Богу. (А иные богобоязненные врачи после своих наблюдений приходили относительно младенческих болезней к такому правилу: когда младенец заболевал, они велели сносить его к св. причастию; потом же в большинстве случаев и не находили нужным давать младенцам лекарств. Тут нет совсем практики врача и не за что по-видимому благодарить его. Но кто из умных родителей не будет благодарить такого врача?) Затем, врачу более известна опасность больного. Итак, он должен дать совет о напутствовании больного не в один из последних своих визитов, а своевременно. Между тем, иные из медиков—особенно современных—не хотят предупредить ни прямо больного, ни посредством родственников его, чтоб он напутствовался христианскими таинствами, и таким образом, допускают ему умереть решительно не приготовленным христиански:—сколько они возбуждают чрез это ропота против себя со стороны родственников умершего! Какую тем более обиду делают умершему!— Но еще хуже, когда иной врач, пользуясь влиянием на семейных в том доме, где лечит, прямо отговаривает—препятствует напутствовать больного. На сей раз спор особенно относится к таинству елеосвящения, или соборования. Видя в этом таинстве по примеру других суеверов напоминание больному о близкой смерти и оберегая больного от такого напоминания, чтоб не повредить действию на него лекарств,—врач никак, не соглашается на соборование своего пациента или же доводит дело до того, что больной уже остается бессознательным во время соборования. Но как человек образованный, врач не должен бы поддерживать религиозных предрассудков в больном или в родственниках его. Когда больной, действительно, крайне опасен или безнадежен,—обязанность врача продлить его дни и часы жизни с тою именно целью, чтоб больной с сознанием принял предсмертное напутствование.—Врач—христианин! тем более не принимай на себя греха отклонить больного от приготовления к вечной жизни христианскими таинствами.

        Огорчение больному или недосмотр за ним в беспамятстве его, а также и в сумасшествии иных

   «Яко на сира нападаете, наскачете же на друга вашего» (пронзает друга), с горестью духа говорил больной Иов своим друзьям, которые вместо утешения огорчали его (Иов.6,27). Если кто раньше не предрасположит себя к терпеливости, опасаясь как человек болезни, тому уже слишком трудно не огорчаться, когда заболеет: и вот такой больной огорчается от самых маловажных случаев, привязывается к каждой мелочи! Между тем вследствие огорчения, какие делают ему, усиливаются его болезнь и страдания от болезни, а иногда и ускоряется смерть. Как же необдуманно или прямо злостно поступают то сами родственники больного, то посторонние для него, например, прислуга, больничные сторожа, все, однако, обязанные заботиться о нем, первые—по долгу природы, вторые по данному обещанию, а третьи по должности,—как они не осторожны или злонамеренны, когда огорчают больного! Например, укалывают его несправедливыми или только неуместными упреками, не только дают ему заметить, но я вслух высказывают, что он в тягость им, даже оставляют его на несколько часов или минут самому себе, как бы готовы тягаться и самим больным, наконец, выражают свою досаду на него тем, что не хотят тихо передвинуть его на постель или осторожно перевязать ему раны. Это такая безжалостливость, которой обличителями могут быть и животные, ласкающиеся около своих болеющих господ или благодетелей: «и пси приходяще, облизаху гной его» (Лазаря), сказано (Лк.16,21). Нет: долг человеколюбия требует устранять от больного даже всякий шум—стук, который может обеспокоить его; даже нужно в глазах его умерять жалостливые слезы о нем же, так как это будет сильнее волновать его. Пощаду от огорчений следует оказывать также и тем людям, которые хоть не лежат в постели, хоть выполняют свои обязанности по службе или по дому, но, очевидно, находятся в болезненном состоянии, например, чахотные или нервные люди; еще разрешившиеся от бремени заслуживают покоя со стороны окружающих.— Что же до больных в беспамятстве, а также помешанных или совсем безумных, эти требуют и ежеминутного надзора за ними. Сколько было примеров, что больные такого рода от недосмотра за ними простуживались, падали и получали сильные ушибы, а умалишенные и посягали на собственную жизнь (Мф.17,15)! Заметим подробнее о несчастных последнего рода. Число умалишенных заметно увеличивается,—без сомнения, от быстрой современной жизни людей, а отсюда и от чрезвычайных резких перемен в их положении. Первичные случаи сумасшествия скорее поддаются излечению. И вот здесь неправильно поступают те родственники или близкие лица помешавшегося, которые по своему предрассудку или ради ложного стыда медлят поместить его в лечебное заведение: при домашних средствах сумасшествие почти неизлечимо (родов его бываете несколько). А с неизлечимыми остается только обращаться по человечески, между тем как их часто бьют, для смеха раздражают, как беззащитных. Не нужно оставлять без сердечной заботливости и только глубоких меланхоликов, особенно тех, которые впали в меланхолию от пресыщения всеми грешными удовольствиями своей жизни. Эти люди дают заметить внимательному человеку, а иногда прямо проговариваются, что их борет мысль о самоубийстве. И так нужно быть чаще е ними, чего и сами они желают (между прочим, не следует давать им в руки книги, или статьи, где говорится о самоубийстве). Относительно всех этих несчастных, человеколюбивый пример оставил нам Спаситель. Он благосклонно принимал тех, которые заботились о больных бесноватых (Мф.15,28), и этим показал нам, что и мы должны быть человеколюбивы к больным в беспамятстве и к сумасшедшим. — Милосердый христианин! Особенно о больных-то в беспамятстве или с сумасшествием, если будешь с ними, припомни и исполни слова св. Писания: «тебе оставлен есть нищий» (Пс.9,35).

        Беспокойство – потрясение умирающему

   Можно ли не позаботиться о жизни и покое ближнего в часы самого умирания его? О, и тут можно тем более или послужить или повредить ближнему! Главное чувство, какое примечается в умирающем,—это чувство оставления. Ему не хочется оставаться одному, хотя пред самой последней минутой иные и просят всех удалиться от них. Итак, не надобно оставлять в одиночества умирающего. Затем, одни, умирают тихо, как бы засыпают, а другие среди сильной борьбы: тот или иной образ умирания зависит более от качества болезни, а во всяком случае по этому еще нельзя каждый раз заключать об особенном достоинстве или недостоинстве умирающего; иной еще и искусственно показывает себя бодрым, тогда как в душе своей тем большие переносит борения. Умирание есть разделение дотоле нераздельного, рассечение на двое души и тела, которые всегда были вместе. Это и тайна и страшная перемена в человеке. Итак, не следует смущать умирающего разговором о предсмертной борьбе, а во время самой борьбы—потрясать, беспокоить его чем-либо отвне, например, смотреть на него с страшным испугом, затруднять его какими либо вопросами, напоминать ему о близких, которых он оставляет: все это может и предупредить его кончину. А особенно не следует у постели его громко плавать, или отчаянно стонать. Почему же? Потому именно, что слух у людей умирающих позже всех чувств закрывается; к тому же и умирают преимущественно к вечеру или к утру, когда кругом в природе бывает больше тишины. Этого рода беспокойство умирающему может помешать ему в предсмертной борьбе, затянуть эту борьбу и сделать ее мучительною. Посему у постели умирающего все должны оставаться в самом глубоком молчании (4Цар.2,5). Человек, человек! Не бегай от умирающих, потому что и сам умрешь!

        Непредостережение себя и других, от опасности быть застигнутым скоропостижною смертью там, где видима эта опасность

   Так, одни с крайнею неосторожностью хранит при себе огнестрельное оружие (весь кабинет у них обвешен ружьями да револьверами, из которых одни есть и заряженные). Другие столь же неосторожно держат у себя ядовитые или сильно действующие вещества, которые употребляются ими в ремесленной работе. Третьи в своих фабриках и у машин не предпринимают предохранительных мер против внезапной смерти, даже и тогда, как на известной машине их и в известном пункте уже были случаи убийств: а должны бы они с настойчивостью напоминать не только новым, но по временам и старшим людям, которые работают или обращаются у них в фабрике, что вот в таких-то местах или пунктах у машины надобно быть крайне осторожным, чтоб не подвергнуться смертной беде. Четвертые в иных случаях всего на шаг стоят от смертной опасности для себя и других, и не берегутся; так например, держит иной в руках заряженное ружье, и допускает произойти выстрелу в человека, который идет мимо. Во всех этих обстоятельствах вменяемость несчастий, которые произошли или могли только произойти, доказывается на следующих основаниях: а) вредные последствия для жизни были вероятны, или видимы, и б) была возможность избегнуть их. Здесь-то уже видим не просто неосторожность, или легкомыслие, беспечность, но и «дерзость».—Христианин! береги свою и чужую жизнь от явных опасностей, потому что жизнь у каждого только одна.

        Язвительные слова ближнему, а особенно угроза убить его

   «Язва язычная сокрушает кости» (Сир.28,20); се Исав… грозит убить тебя» (Быт.27,42). Не ровно слово: иное—язвительное бывает убийственнее и меча для человека, А особенно угроза убийства способна потрясти человека, к которому относится, и надолго оставляет его в страхе пред угрожавшим. Бывали случаи самой смерти после такой угрозы, хотя угрожавший и не прикасался к человеку угрожающему («убью тебя» было сказано одному, и он весь расслабев через два дня умер). Тут многое убийственно действует на человека с восприимчивой натурой со стороны уязвляющего его словами или угрожающего ему смертью: и громкий, дрожащий от гнева голос, и злобно-пронзительный взгляд, и дыхание, исходящее от переполненного злостью сердца, а иногда и прямо сила злого духа, с которым сблизился злой человек, способный произнести убийственную угрозу («зашибу тебя, все жилы тебе вытяну», говорит в злости своей). Для самого угрожающего опасна эта угроза, хоть бы она произносилась в одной запальчивости тем, что может развиться по искушению дьявола в желание и перейти в дело. - От тебя же, христианин, так как ты должен быть любовью «долготерпеливой и небезчинствующею» (1Кор.13,15), то от тебя пусть исходит ближнему только искреннее благожелания здравия!

        Злая и нескрываемая ненависть

   «Всяк ненавидящий брата своего человекоубийца есть» (1Ин.3,15), сказано прямо. От чего бы ни происходила эта ненависть, от затаенной ли зависти к ближнему, от сознания ли многих обид со стороны его, от усвоения ли себе ненавистливого характера в cpеде людей ненавистливых, от ложного ли убеждения, будто и стоит ненавидеть известного человека: во всяком случае ненависть убийственна в отношении к другому. Тот, к кому она обращена и явно обнаруживается, не может быть спокойным. Сознание, что его ненавидят, да еще напрасно и тогда как он старается угодить, заслужить честным образом любовь других, -такое сознание тревожит его, сокрушает его дух: в этом самом и заключается человекоубийство. И вообще ненависть есть зачаток убийства. В правилах церковных, когда она бывает явна, непримирима и злостна, полагается за нее такая епитимия: в случае смерти того, к кому выражалась ненависть или с кем была непримиримая вражда, ненавистник в продолжение 40 дней должен прощаться на могиле умершего (Номокан.ст.127).—Ты, христианин, всячески воспротивься в себе чувству ненависти к ближнему, да еще напрасной, и обнаружение пред ним этого чувства, которое очень тонко передается ему. Воспротивься, потому что ненависть в самом основании противна духу истинно христианскому (Ин.13,25).

        Отнятие чести у невинного или невинной (нравственное убийство)

   «Добре мне паче умрети, нежели похвалу мою кто да испразднит» (1Кор.9,15). Так на тех людей, которым честь дороже существования на свете, отнятие ее действует убийственным образом. Например, убийственно для благонамеренного служаки, когда уничтожают все заслуги его по службе из-за какого-нибудь ничтожного ошибочного случая, и даже только ищут случая к этому: заслуги несомненны и всем известны, а по зависти и личной досаде говорят, что «их совсем нет», и предпочитают заслуженному не имеющего ни одно заслуги. Еще хуже, когда и те, которые хорошо знают и обязаны засвидетельствовать о честных заслугах человека, осуждают его же пред всеми. Убийственна для невинной девицы или вдовы огласка о них пред всеми, будто они бесчестны: невинная Сусанна горько плакала, плакали также и родители ее и родственники, когда бесстыдные два старца завинили ее пред всем народом в нарушении ею целомудрия (Дан.13,32-42). Это убийство ближнего есть «нравственное». Тут человек, особенно же глубоко верующий, всею душою сочувствует словам апостола: «лучше мне умереть...». Но бывали примеры, что оно оканчивалось и действительною смертью (Лавсаик, ст.36).—Ты, христианин, сделавшись сам виновен в лишении пред всеми невинного лица чести его, не думай обвинять или подозревать это лицо в излишнем будто бы честолюбии. Тут не алчность чести снедает его, а ревность о похвале своей пред собственною совестью и пред Богом. И так лучше берегись всякого случая отнять у невинного честь, хоть бы он тебе и не нравился, хоть бы быль враг твой.

        Не вполне заслуженное осуждение кого к лишению всех прав состояния или на самую смертную казнь

   «Неповинна и праведна не убивай», прямо обличаются в убийстве те которые «судят суды неправедны, и неповинныя убо осуждая, прощая же невинныя» (Дан.13,53). Неправедный судебный приговор сначала убивает дух подсудимого, а затем расстраивает его здоровье: расстройству здоровья предварительно содействует и тюрьма, где мало света, где смрадный воздух, недостаток движений, часто самая скудная пища, бездейственная жизнь. Если невинный впоследствии времени, по особенному Божию устроению, и оправдается, если получит свободу и возвратится из тюрьмы или ссылки в свое место: все же его здоровье будет потеряно. И вот за это-то расстройство здоровья его и сокращение жизни и будут в ответе пред Богом судьи, которые небрежно отнеслись к его делу, а также и те лица, который совсем напрасно подвели его под дело! Словом, здесь уже нравственное убийство соединяется и с телесным.—Затем, может состояться и быть выполнен даже смертный приговор не вполне соразмерно с виною преступника. От чего же? От разных причин.—От смелой клеветы на преступника,—смелой по тому самому, что преступник, казненный смертью, уже лишается возможности хоть впоследствии времени изобличить ее. От сильного негодования в первое время на него; потому что он своим преступлением обеспокоил или целое общество, как например, зажигатель, или только тех, которые начальствовали над ним, как например, возмутитель или убийца в самой тюрьме.— А особенно от поспешности суда и по жестокости сердца судей. В законе еще остается смертная казнь для исключительных преступлений. Но здесь важны вызов суда по этому закону и потом—самый суд. Закон далек от преступника, а вызывающе на него суд, который может окончиться для него смертью, и сами судящии видят или могут видеть всю глубину его злодеяния, все что может смягчить его вину, например, раздражающее влияние на него других, или же увеличивать его наказуемость. И вот здесь-то, в этих-то двух пунктах (в вызове суда и производстве его) и может заключаться ошибка человеческого правосудия, которая запечатлевается кровью, да так запечатлевается, что уже на веки остается непоправимою. Главные виновники преступления, против которых направляем был смертный суд, и открываются впоследствии времени, например, из разговоров их же самих. Но уже все оказывается поздним! Таким образом, смерть преступника должна остаться на совести и тех, которые ошибочно вызвали на него смертную казнь, и которые неправильно определили ее. Вместе с тем эти же самые лица отвечают и за вредные последствия, которые произвела на общество выполненная смертная казнь. А вредные последствия в таком случае особенно могут быть: тогда например, многие потрясаются необыкновенною жалостью к казненному преступнику (падают в обмороки, не могут некоторое время после казни принимать пищи и спать); но найдутся и такие, которые ищут тут только удовлетворить своему бесчеловечному любопытству.—Читатель! Если ты, по своему частному положению в обществе, не имеешь никакой прикосновенности к тому, чтоб судить или вызывать такого рода суд, который тяжело отзывается на здоровье и даже на самой жизни подсудимых,— тебе остается одно, чего однако держатся и все добрые судьи, именно: жалеть и прощать в душе самых тяжких преступников. Относясь к ним с «любовью, вся терпящею» (1Кор.13,7), ты станешь на одной стороне с Церковью, которая прощает в таинстве покаяния, и напутствует к смерти молитвами, даже и приговоренных к смертной казни.

        Жестокость к убогим и уродам

   «Пред слепым да не положиши претыкания» (т.е. камня под ноги его, чтоб он споткнулся и упал) (Лев.19,14). Это до вреда слепым. В отношении же к другим, например, хромым, глухим, глухонемым, горбатым, зобным, калекам и параличным жестокость составляют: покидать их без всякой помощи, если иные из них нуждаются, как младенцы, в уходе и надзоре; преследовать их или прогонять от церквей и монастырей, чтоб они видом своего уродства не возмущали чувств, не расстраивали бы нервов, между тем как здесь-то за отсутствием для них особого приюта самое приличное место им испрашивать милостыню; издеваться над ними, сильно бить их за проступки. Зачем же так поступать с несчастными? Они ведь беззащитны и нуждаются в особенном покровительстве, что доказывает самое слово: «убогий (у Бога)». Имея их под своим покровительством, Господь Бог внушает и нам жалеть их, а не теснить и убивать. Христос— Спаситель постоянно был окружаем убогими, которые ходили за Ним для исцеления и получали от Него исцеление: не трогательный ли это пример для нас оказывать человеколюбие к этим несчастным? Затем, все же они не звери, а люди, сколько ни безобразен и отвратителен вид некоторых из них. Когда их преследуют или только брезгуют ими: тогда те из них, которые сознают себя, еще больше ропщут на Бога, на свою судьбу, как напротив человеколюбивое а ласковое обращение с ними успокаивает их и будто сглаживает пред ними в эти минуты убожество их. Пусть одни из них сделались уродами сами от себя, от своей неосторожности или вследствие нетрезвой жизни: однако это не резон нам обращаться с ними в духе карательном за невозвратимые вины их. Не всегда они подлежат и какому-нибудь взысканию за свои худые поступки, по той самой причине, что некоторые не имеют совсем нравственных понятий (таково, например, состояние глухонемых от самого рождения), что по самой-то уродливости они более расположены к раздражению. Наконец, и то составляет недостаток милосердия к уродам, когда состоятельные родственники их не дают им возможности обучиться грамоте или ремеслу или достигнуть еще большего образования, иначе сказать, не дают им прав на человечество. Это касается особенно тех, которые глухонемые и вместе слепы от рождения или с раннего детства. Когда у человека нет ни слуха, ни языка, ни зрения: тогда он самый несчастный. Для него закрыт мир познаний: в нем преобладает чувственная природа; отвлеченное, духовное и чистое чуждо для него, хотя и в нем человеческая же душа; хотя скрывается и в его душе искра божественного. Долгое время неизвестны были средства, как помочь особенно этим несчастным уродам, как пробудить в них разум и свободу. Теперь же изобретен и особый язык для них (посредством пантомим и движения губ или же путем осязания их). — Христианин! по примеру милосердия Божия и Христа—Спасителя будь и ты милостив к убогим и уродам. При виде их вспомни о своем духовном убожестве, и этим расположи себя к смирению и покаянию (Ин.9,3).

        Пренебрежение игрока опасностью для своей жизни на публичных зрелищах

   Здесь человек поставляет себя между двух состояний: «или получить рукоплескания от публики или умереть вдруг». Так например, на сценах «делают прыжки в виде полета птицы; ходят на высоте по канатам или по потолку вниз головою; остаются продолжительней минуты в воде, подобно рыбе (отсюда название: «рыба-человек»), пользуясь только тем воздухом, который раньше взят ими с запасом в грудь; играют с тяжестями над своей головой; взлезают на огромные и гладкие столбы; нарочито раздражают лютых зверей». Во всех этих играх и представлениях кто же не видит легкой решимости игроков расстаться со своею жизнью? И мало ли известно примеров смертей на этих сценах? (Положил игрок свою голову в пасть льва, и—лев оторвал ему голову, заметив, как кровожадное животное, откуда-то у него на лице знаки крови; вертел над собой силач целое бревно, и—после сотни опытов такого упражнения бревном ударил себе в голову). Здесь опасности для жизни должны быть по законам природы. Если же они предотвращаются, то потому, что иные игроки привыкают к ним с детского возраста, когда мягкие и гибкие члены могут быть приучены ко всяким движениям и положениям тела, невозможным уже в период возмужалости. Но, кроме внезапной смерти, здесь же весьма естественны особенный повреждения здоровья, например, разрыв мышц от сильных движений. На этот раз слишком укрепляются одна часта тела на счет других, непрерывные односторонние движения изменяют тело и располагают его к различным болезням. И так кто погибает от этого удальства, тот несомненно—самоубийца. А для кого оно проходит до времени благополучно, тот все-таки делает каждый рада покушение к самоубийству, получает болезни, сокращает свою жизнь.—Ты, читатель, и не имей иного взгляда на этих игроков и представителей как на пренебрегающих своею жизнью.

        Решимость на преступные дела, соединенные с опасностью быть убитым

   Так женщина, решаясь только истребить во утробе незаконный плод, принятою отравою может повредить и своей жизни; человек, знающий соперника себе в своей любодейной связи, и, не смотря на явную опасность встретиться с этим соперником, идущий на постыдное дело,— идет вместе с тем на явную смерть, хоть положим не желает же себе смерти; грабитель, пускаясь на грабеж и разбой в такие места, где есть вооружение или где нельзя не предвидеть сильного противоборства, также частью решается быть самоубийцей. О, вы безжалостные к самим себе! Зачем вы решаетесь умереть не только без христианского приготовления, как умирают другие скоропостижною кончиною, но даже среди самого порока, в пылу постыдной страсти? Ведь в таком случае грешник как есть, скверный по душе и телом, ступает ногою во гроб и вдруг является на тот свет к своему бессмертному Судии!

        Пьянство непременно сокращающее, а иногда и скоропостижно прекращающее жизнь

   «В вине не мужайся: многих бо погуби вино» (Сир.32,29). Прежде всего пьянство само по себе сокращает жизнь; потому что в вине заключается огонь, который хоть медленно, но верно сожигает или иссушает жизнь. Это яд «алкоголь», как начало всех спиртных напитков. Если употреблять его в чистом или цельном составе и большими мерами, то от него непременно застигнет человека скорая смерть. Но если он употребляется и умеренно, однако часто, то располагает также к болезням и между прочим дает наклонность учащать и увеличивать приемы его (отсюда быстрое развитие привычки к спиртным напиткам). Невоздержанный человек, выпив снова вина, чувствует в себе теплоту, делается развязнее и веселее; если он был болен, то забывает тогда про свою болезнь; ему, наконец, думается, что вином-то он и поддерживает свою жизнь, что без вина он только болел бы. Но все это ложные чувствования. Вино, действительно, ускоряет кровообращение, оживляет, горячит: но в то же время и ослабляет тело до изнурения. Пьяница поутру чувствует головную боль, раздражается ото всего; затем у него трудное дыхание, расстроен желудок, слабеют ноги (от вин известного рода), дрожат руки, слепнут глаза. Таким образом, жизнь его постепенно истощается, если он не перестанет совсем пить.—К этому часто присоединяются и случайные повреждения его тела в нетрезвом виде. Например, как часто упившийся надает, ушибается, захватывает себе сильную простуду от погоды, который поберечься не умел, или от холодной воды, которою хотел утолить внутренний жар,—ознобляет себе руки или ноги!—Пьянство имеет связь и с другими пороками такого рода, которые разрушительно действуют на здоровье. Оно вызывает эти пороки или страсти как нечто сродное себе, например, распутство, курение табаку, напряжение груди, во время веселого пения или только бессвязного крика. И вот вполне естественно, что жизнь пьяницы, особенно со слабым телосложением, также быстро истощается, как скоро сгорает свеча, если жгут ее с обоих концов. Насколько времени сокращается его жизнь, определить невозможно; потому что одному Господу Богу известен срок жизни каждого, потому что иные люди умирают рановременно от разных причин. Но верно, что люди, во всю жизнь свою не перестающие упиваться, никогда не бывают долговечными. Чем раньше кто из них начал упиваться вином, тем скорее оканчивает свою жизнь: тут большею частью и крепкие телосложением «не преполовят дней своих» (Пс.54,24). Если же иногда видим пьяницу и престарелых лет то, потому только, что этот человек нажил себе страсть уже под старость свою или же предавался ей с большими промежутками времени (переставал на несколько лет пить, и опять начинал). Что же, ужели все это не самоубийство, хоть медленное и ненамеренное? Ужели можно сомневаться, что от пьянства раньше приходит старость и самая смерть? Сознают это и сами пьяницы, но уже поздно, т.е. тогда, как слягут в постель иди будут застигнуты злою чахоткою. Но если пьяница человек семейный и бедного состояния, то тянет с собой к потере здоровья и других: дети его часто или голодают и зябнут в нетопленой избе или простуживаются от недостатка теплой одежды. Жизнь, значить, гаснет кругом.
   Но вот она нередко и вдруг прекращается от пьянства! Опьянивший смел на все: пускается плавать, и—тонет; сильно погоняет дорогой коней, и кони разбивают его. А кого же это более находят на дороге мертвыми, израненными, замерзшими? — Нетрезвых. Сколько примеров самосгорания от вина! сколько случаев белой горячки, а за нею самоубийств!—И все это терпят, на все это необдуманно решаются люди ради только жидкости спирта и вин, к которым под конец уже и неспособны чувствовать вкуса!—Ты, читатель наш, всяким хранением охраняй себя от пристрастия к спиртным напиткам. И умеренность, но частовременность на этот раз, ведет к нетрезвости. Частовременность же в употреблении вина встречается еще больше, чем грубое пьянство. Пусть бы оставалось для нас с тобой вино только принадлежностью радостных встреч и случаев в жизни, да подкреплением ослабевших сил. В последнем случае советовал и апостол Павел употреблять его «стомаха (желудка) ради…и частых его недугов» (1Тим.5,23), но с таким дополнительным словом: «мало приемли».

0

25

Непредвиденные и нежелаемые убийства и самоубийства

        Случайное или невольное убийство

   «Иже…убиет ближнего…не видя» (Вторз.19,4). Так кто-либо хотел камнем или палкой защититься от злой собаки или от зверя, но попал в человека, который проходил мимо и умер вот от этого удара (Вас.Вел.пр.8). Другой метил из ружья в птицу или в цель; но не зная, что вблизи есть тропинка для пешеходов, попал там в проходящего человека. Третий, испытывая свое ружье и подвергшись припадку судорог, также ненамеренно застрелил человека. Иной дорогою не мог удержать коней, испугавшихся или разъярившихся от чего-либо (а в конно-железной карете не успел остановить поезда), и замял до смерти человека встречного. Тот легким чем хотел наказать и исправить виновного, между тем удар оказался смертельным (Вас.Вел.пр.8). Этот, защищая себя от чьих-либо дерзких побоев или от вора – разбойника, думал лишь обессилить соперника, но увлекся страстью злобы, и нанес сопернику смертельный удар в опасное место. А иной хоть и не увлекался гневом, хоть помнил себя, и только по чувству правды хотел сделать боль человеку виноватому: его нельзя обвинить ни в дерзости, ни в какой либо неосторожности; потому что он не употреблял ни железного, ни деревянного оружия, которого и тяжесть и острота и стремление чрез большое или малое пространство, когда бы оно было брошено, представляли удар очевидно—опасным; он действовал одной рукой:—но за всем тем сделался убийцей. Как же надобно думать об этих убийствах? Они скорее несчастие, чем преступление, потому что произошли совершенно независимо от воли тех лиц. Однако же и невольные убийцы непременно подлежат церковной епитимии: по правилам Василия Великого на 10 лет (прав.11,51), а по определению агкирского собора—на 5 (Прав.23); наприер, взаимное и злостное поражение нападающего разбойника судится здесь на основании слов евангельских: «вси вземшии нож ножем погибнут» (Мф.26,52). (А также и воинам, хотя не их дело отказываться от войны, Церковь советует после кровопролитного сражения не быть некоторое время у св. причастия, чтоб успокоилась их душа, равно и тех лиц, которые видели на них человеческую кровь (Вас.Вел.13)—Ты, христианин; моли Бога и всегда ходи пред Богом во смирении духа, чтоб и одна капля чужой человеческой крови против намерения твоего не пала на тебя! И нечаянное убийство, о! это также будет тяжелый камень на твою совесть.

        Доведение кого через себя до внезапной смерти или до самоубийства

   Можно так довести человека до смерти, вовсе не желая и не предполагая ему умереть. Так Давиду, когда он втайне и смертно согрешил пред Богом, было сказано и затем пред ним исполнено: «сын твой родившыйся тебе смертию умрет» (2Цар.12,14). Наказания за особенно тяжкие грехи определяются Господом Богом. И человек, когда тяжко согрешает, должен опасаться быть наказанным, однако ж он не может вперед знать род своей казни. Но вот иногда и казнит его Бог смертию кровного лица! Так слишжом взыскательный человек, отнюдь не предполагая и не желая чьей-либо насильственной смерта в среде тех, на кого обращена была его нестерпимая взыскательность, доводит иного малодушного до самоубийства,—О, и все подобные лица, сделавшиеся причиною внезапной смерти или самоубийства другого, должны слезно каяться пред Богом с преданием себя праведной воле Божией и с извлечением себе отсюда уроков на целую жизнь!

        Убиение кого или только покушение на чью—либо жизнь во временном беспамятстве

   Горячечный бред, просонки (как бы опьянение от сна), бодрствование во время сна (снисхождение, лунатизм), расстройство душевных способностей от продолжительной бессонницы, потеря всякого сознания в нетрезвом виде: все это при особенном насилии врага—дьявола приводит некоторых к человекоубийству, которое отличается еще особенными жестокостями. Положим, нельзя вменять человеку в вину его болезненное и совершенно бессознательное состояние, в котором он совершает страшный грех; например, и в здравом сне уничтожается вменяемость (спящий не отвечает за вред, который произошел кругом его); а тем более не может иметь вменения сон болезненный. Однако же часто бывают виновны те причины, которые постепенно расположили человека к бессознательному состоянию: а пьянство в этом случае и совсем не признается причиною, которая бы уничтожала вменяемость. Да; в состоянии временного беспамятства человек приходит более от своих же грехов и пороков. Притом, и в это время (как и в сновидении) он большею частью отрыгает тем, что в здравом состоянии его занимало (богомольный например, и в горячке шепчет больше молитвы, а разбойник бредит убийствами). Затем, без сомнения, виновно непредохранение себя от того, чтоб сделаться убийцей; например, кто спросонок кидается куда ни случилось, а равно и ходящий по ночам лунатик, если знают про свое болезненное состояние, не должны держать вблизи себя на ночь какое-либо оружие. (Так, когда один из этих лиц был пробужден, то схватил со стола нож, употребляемый для резания хлеба; и бросился на того, кто пробудил его).—Христианин же имеет от Бога ангела-хранителя, который в минуты бессознательного преступления его не отступил бы от него, если б он раньше, не удалил от себя этого доброго духа своими богопротивными делами.—Все это и приводит к тому заключению, что в беспамятстве совершивший человекоубийство или покушавшийся на такое преступление, когда придет в память и сознание, должен принести глубокое сокрушение пред Богом.—Ты, христианин, моли Бога прежде о том, чтоб не быть тебе в каком-либо расстройстве душевных способностей, а затем—чтоб ангел-хранитель не отступал от тебя и в минуты постигшего беспамятства!

        Побои беременной женщине, от которых последовали преждевременные роды или самая смерть ее младенца

   Преждевременное рождение младенца большею частью оканчивается и преждевременною смертью. Следовательно, жестокие побои беременной, от которых она преждевременно разрешилась составляют грех убийства, хоть не только не умышленного, но и очень медленного. Затем, извержение младенца мертвым (выкидыш), по правилам Церкви, вообще признается убийством, т.е. и в том случае, когда бы не было ни чьего злонамеренного насилия матери. Следовательно, мертворожденность прямо от побоев матери есть несомненное убийство. В Ветхом Завете убийца беременной осуждался на смертную казнь, если побои были нанесены во второй период ее беременности, т.е. когда младенец был уже развившийся (Исх.21,22.23). Кроме того бийца виновен и в том, что подвергает опасности жизнь самой матери.—Ты, сердобольный христианин, храни всякую беременную и только от усталости (например, не томи ее пред собой на ногах),—уступи ей всегда дорогу, исполни какую либо просьбу ее к тебе прежде других просителей.

       
Повреждение здоровья чужого и своего

        Оскопление себя и других

   «Да не входит каженик и скопец в сонм Господень», было сказано в Ветхом Завете (Втор.23,1). По правилам церковным сам себя оскопивший отлучается на три года от таинств (Апост.прав.21; 1 всел.1); а кто оскопил другого (и не по причине болезни) собственными руками или велел оскопить или же оказал покровительство оскопителям, тот отлучается от Церкви (Констан.двупр.пр.8): первый признается за самоубийцу, а второй—за убийцу (там же). Скопцы произвольно толкуют слова евангельские: «иже искажиша сами себе царствия ради небесного» (Мф.19,12). Здесь, собственно, разумеется борьба с плотскою похотью до подавления в себе полового влечения, до удаления от себя блудной мысли. Но здесь совсем нет речи об отсечении членов, подобно тому, как нельзя же буквально понимать внушение «отсечь десную руку» или вырвать глаз, когда последние соблазняют (Мф.5,29-30). А главное: скопцы не достигают же высокой, духовной цели целомудрия оскоплением себя. Известно, что и у них сладострастные пожелания возникают чрез воображение, да притом—с особенным неистовством. Так как «от сердца исходят прелюбодеяния, любодеяния», то прежде и более всего они должны бы в самом сердце отсекать сладострастные пожелания (Сир.20,4;30,21), иметь бы борьбу со страстью внутреннею. А между тем они не заботятся об этой борьбе и не имеют в сердце чистоты и страха Божия. Вместо этого они насильственно уродуют себя, из человека каждый из них делает себя получеловеком с тою целью, чтоб не творить плотского греха. Таким образом, они должны отвечать пред Богом и за внутреннее нецеломудрие и за нарушение Божьего творческого закона о (физической) целости тела и за лишение себя долгой жизни, примеров которой между ними, действительно, не бывает.—Пожалей, православный, о заблуждения этих людей!

        Нанесение увечья ближнему или самому себе произвольное и даже злонамеренное

   Виновны те люди, которые изувечивают других или самих себя не случайно и невинно, но от какой либо своей прихоти или коронной страсти, например, на охоте с ружьем. Они оскорбляют в другом или в себе самих «сознание Божие» (Конст.двупр.соб.пр.8), которое увечьем обезображивается: особенно виновно на сей раз обезображение лица. Увечные накликают себе какую либо местную болезнь и укорачивают самую жизнь; так например, горбатый никогда не достигает до глубокой старости.— Тем более поставляются в вину злонамеренные членоповреждения, например: чтоб избегнуть военной службы; чтоб привлечь сострадание других видов увечного, собирая милостыню; чтоб избавиться от исправительной или каторжной работы. Это уже не несчастье, располагающее к состраданию, а вид преступления, которое отталкивает и от увечного.—Христианин! помни, что тебе нужно, вместе с духом и душою, сохранить «во всей целости и тело свое в пришествие Господа Иисуса Христа (1Сол.5,23) и что на этот раз похвально было бы только на теле носить «язвы» Его (Гал.6,17).

        Предание человека слабого и беззащитного в руки сильного

   «Не предаждь раба в руце господина» (Пртч.30,10). В таком случае предатель участвует в тех притеснениях, побоях и истязаниях, которые терпят им выданный или выданная. Слабый и беззащитный человек, как бы дитя плачущее на дороге, естественно вызывает только на сострадание и помощь. Еще «предание» сильному может быть и «нравственно»; так, например, в тяжбе предают бедного богатому, в обиде оставляют обидимого в расположение обидящего, в споре по делу какому отступаются в пользу сильного и злого человека с ущербом слабому. Отсюда слагаются для слабой и беззащитной стороны страдания нравственные, которые вредно действуют на здоровье. Христианин! слабым и ты всегда можешь быть в каком либо случае или положении при самой силе своей. И так не выдавай сильному слабого, наперед видя в последнем самого себя.

        Вред человеку своею собакою или иным животным

   Забаву ли кто находить для себя, когда пугаются от его собаки, или пусть без такого злого намерения, только по одной охоте и по пристрастию, держит при себе злое животное, которое между тем кидается на посторонних: в обоих случаях этот человек вредит ближнему. Он подвергает ближнего опасности быть укушенным его животным или сохранить в целости платье (опасность та или другая часто и постигает постороннего). Он затрудняет к себе вход и бытность у себя тем, которые имеют до него нужду или желают видеться с ним. Если эти посетители знают об его животном злом или нескольких животных, наполняющих его двор, а часто живущих и в самых приемных комнатах его, то, обыкновенно, и входят к нему каждый раз и во все время остаются у него не иначе, как в ежеминутном страхе встретить нападение от животных его. Если совсем не знают об его бессловесных сожителях и, придя к нему, вдруг встречают лай, вой, нападение, в таком случае страх и еще сильнее. Но страх; о котором идет речь, убийствен для тела; потому что он холодит человека, приводит в дрожь, не дает сердцу двигаться свободно, за этим сильно утомляет, а таким образом (если повторяется часто или продолжается долго) с несомненным вредом действует на здоровье, особенно детей. И пусть хозяин дома или квартиры старается прекратить лай и нападение своих животных на постороннего (чаще всего тут сыплются брань и проклятия на злое животное). Но впечатление уже последовало, страх уже наведен.—Рассудите же, добрые люди—ради чего какой либо хозяин собак так волнует кровь своих ближних, которые ищут свидания с ним, да и сам приходит в минутный гнев, останавливая лай или нападение своего животного?—Ради одной охоты забавляться бессловесными. Какое неразумение! Но не дороже ли должен быть для него ближний?

        Заплевание другому    ««Не удерживаются плевать пред лицом моим» (Иов 30,10), жаловался Иов на оскорбление со стороны негодных людей. Так как заплевание допускается более в бешенстве, или в сильном гневе, то слюна человека в это время вредит здоровью другого человека, если попадает на болящую, непокрытую кожу: она производит в большей части раздражение. С другой стороны, плюнуть человеку в лицо составляет самое чувствительное огорчение, почему в некоторых странах (как, например, некогда в Аравии) совсем запрещалось плевать в присутствии других. А огорчение также не обходится без вреда здоровью ближнему. – Ты степенная душа! Не имей и одного намерения или не выражай одной готовности сделать другому заплевание, как часто нескромные люди выражают это (например: «плевать бы ему…, плевать на тебя хочу»).

        Занесение в чужой дом прилипчивой болезни

   «Да изгонят из полка всякого прокаженнаго» (Числ.5,2), было сказано в Ветхом Завете. Поэтому «десять прокаженных мужей» (которые встретили Иисуса Христа) «сташа издалеча» (вдали) (Лк.17,12). По чувству человеколюбия следует всячески оберегать тело ближнего от болезни, а не переносить к нему, или из своей семьи в чужую свою болезнь, как, например, оспу, корь, скарлатину, гнилую горячку. Яд обыкновенный, физический или мертвый (например, мышьяк) вредит только тому, кто принял его в себя. Но из этих болезней каждая способна сообщаться, или пристать, и к другому. Это значит прилипчивость. Прилипчивая болезнь от одного больного или только зараженного может распространяться чрез прикосновение, от испарины или дыхания, более и более может возрождаться в каждом живом человеке, если больной свободно прикасается, а здоровый особенно восприимчив. Таким образом, вполне виновен первый как не щадящий своего ближнего от заболевания. Но, с другой стороны, не прав и второй, как не оберегающий самого себя или свою семью от восприятия заразы. А если же нужда заставляет пойти к больному или быть с больным, от которого легко заразиться, то здоровый может и должен употреблять предохранительные средства против прилипчивости. Это например: особенная чистота на себе (частое обмывание лица, рук, преимущественно же во рту), чистота воздуха в комнате и движение на открытом воздухе, неглотание слюны вблизи больного и недыхание его дыханием, а главнее всего—христианское мужество духа.—Ты, христианин, так-то и поступай в последнем случае, когда например. по христианскому человеколюбию должен будешь послужить больному. Не могут же всегда служить прилипчивые больные таким же больным (только в древности прокаженные соединялись в кучки для взаимных услуг) (4Цар.7,3). И не составляй ты себе нового прилипчивого яда из боязливости и уныния в виду заразительной болезни.

        Сообщение заведомо порочной болезни

   «Предати таковаго… во измождение плоти» (1Кор.5,5). Яд любострастной болезни убийственнее всех прочих ядов по силе своего распространения. Притом, он неприметнее других, пока не достигнет известной степени своего развития, или пока не начнет выходить наружу. Таким образом, иные могут уже болеть, но не знают о своей болезни; другие могут заражаться (имея одну постель с зараженным лицом или прикасаясь к нему нижними частями своего тела, прикрытыми тонкою кожицею), между тем как сами остаются невинными. Первая вина здесь, значит, падает на того, кто своим грехом или развратом приобрел себе худую болезнь. Но виновны однако и те, которые стыдятся открыть про свою болезнь (как например, женский пол), заметив ее в себе. Особенно виновны сообщающие ее другим, прежде чем сами излечились от нее; так, например, иная больная поступает в кормилицы или няньки, и—в этом случае загубляет здоровье самого невинного существа. Но в высшей степени тяжкая вина тех людей, которые передают другими худую болезнь тем же беззаконным путем, каким и получили ее сами. Это враги общественного здравия. С одной стороны, они усиливают собственную болезнь, а с другой — заражают ею здоровых, наконец — передают ее потомству, хотя здесь она является в другой уже форме: в золотушной болезни, в хилости сложения и т. п. Так иногда и родители, зараженные худою болезнью, передают ее своим детям. Надобно помнить, что яд ее может скрываться в теле и после видимого излечения; следовательно, может сообщаться другим и в это время. — Так-то, читатели, плотской грех в плоти же наказывается. И на что бы еще сильнее побуждения удерживаться от этого греха, или от разврата, как яд скверной болезни после него, который скоро и неожиданно может человек захватить согрешая?

        Продажа или даренье заведомо в пищу чего либо вредящего здоровью

   Кто с сознанием продает, особенно во время эпидемии гнилую рыбу или только пойманную в мутной, гнилой воде во время засухи; мясо от падшего скота, например, во время скотского падежа; испортившиеся плоды; уже очервившиеся какие продукты; а также окислое вино; ядовитые грибы вместо ядомых; недозрелое пиво в рынке (весьма часто случается): или же предлагает в продажи пищу, приготовленную в посуде оловянной или медной, которая худо вылужена:—тут за несколько монет губит здоровье других и хочет нажиться на счет здоровья ближнего. А кто только отсылает к другим в дар такое съестное, которое находит для себя самого вредным или которым пренебрегает из-за гнилости; тот и лицемерит пред ближним и относится к ближнему в рассуждении его вкуса и здоровья, как бы к животному.—Ты, благоразумный христианин, помни, что и материалы пищи важны для здоровья даже вот до какой степени: если одна какая либо пища употребляется очень долгое время, то способна изменить в человеке и телосложение и наружность его, особенно у молодых, наконец—самый характер и умственный способности. И так качеством пищи не вреди здоровью ближнего как и своему.

        Изнурение другого чрезмерными трудами по должности или на работе

   «Кийждо брата своего да не отяготит в трудех» (Лев.25,46). Есть между тем люди, которые сами нисколько почти не занимаются делами своей должности и слагают все бремя этих дел на другого, который имеет собственные занятия, а главное—слаб здоровьем. Иные же делают и сами: но, желая по каким либо личным расчетами сделать больше,—уже не дают совсем покоя ни днем, ни ночью другим, над которыми старшинствуют (например, своим сослуживцам в конторах, в канцеляриях и типографии). Некоторые, чрезмерно преследуя свои материальные выгоды, заставляют рабочего до крайнего изнурения сил обрабатывать положенную ему плату или жалованье,—не дают ему вздохнуть. Все это значить: «хоть умри, да делай». Пусть сами изнуряемые так не просят себе облегчения, например, по своей скромности или из опасения огорчить отказом в занятии старших себя. Таким образом, разрушая свое слабое здоровье, они постепенно доходят иногда до гроба. Но молчанием их не могут оправдываться в расстройстве их здоровья и в преждевременной смерти те, которые наложили на них не по силам бремя трудов, между тем, как имели право и возможность облегчить для них это бремя. Тягость их трудов они должны бы чувствовать по собственным человеческим силам, должны бы примечать особенно по тому очевидному признаку, что они худеют, стараются поскорее сесть или лечь после занятий, сказываются больными и лежат действительно в постели. Есть тут бережливость здоровья и жизни других? частью не убийство ли это? А особенная вина обременять другого тяжким трудом прямо с тою целью, чтоб истощить его силы (надсадить), как некогда поступали египтяне с евреями (Исх.1,10).—Ты, христианская душа, будь жалостлив к слабосильным, возлагая на них труды. Примечай благовременно, как бы они не пали под бременем трудов, возложенным от тебя.

        Изнурение самого себя занятиями по должности, ремеслу или в торговле

   «Труд глупого утомляет его» (Еккл.10,15); «Бдительность над богатством изнуряет тело, и забота о нем отгоняет сон» (Сир.31,1). Когда силы человека непрерывно возбуждены или напряжены; когда он не дает себе ни малейшего отдыха; отказывает себе и в прогулке на свежем воздухе или же, напротив, не уходит с улицы, работая; когда не уделяет определенного или только свободного часа, чтоб подкрепить себя пищей (для обеда и ужина); мало спит ночью, не хочет заснуть и днем, не смотря на позыв ко сну, который всего вернее доказывает нужду отдохновения; когда таким-то образом он проводит жизнь свою изо дня в день по пословице «вечно суетится»: тогда неизбежно укорачивается его жизнь. Он слишком тратит сумму ее – много издерживает соков, и если при этом не имеет еще и хорошей пищи, скоро худеет, а склонный к чахотке быстро чахнет. Затем в самом основании неумеренности в занятиях по службе, по ремеслу и для торговли преступна. Она происходит или от честолюбия или из корыстолюбия, а более всего – от современной роскоши. Роскошь-то, которая в каждом сословии ныне своим образом проявляется, она-то увеличивает нужды и для удовлетворения нужд заставляет браться за многое, решаться на новые и новые дела или только удвоить утром меру прежнего занятия. Христианин! Пощади и свою телесную природу от изнурения. Лучше ведь ленивый слуга, чем больной и отживающий свои дни. Так и тело - слуга нам до тех пор, пока здорово.

        Нарушение чужого сна по дерзости или только без всякой нужды и осторожности

   «Аще успе (уснул), спасен будет» (выздоровеет) (Ин.11,12). Да! сон— признак и условие здоровья. Он вознаграждает для нас за прошедший день трату сил наших, душевных и телесных. Он наделяет нас новыми силами, так что после каждого сонного отдыха мы как бы молодеем. Он доставляет нам такую же отраду, как отрадна в жизни надежда на будущее: отнимите у человека то и другое, т. е. сон и надежду, и он будет чувствовать себя самым несчастным. Сон даже такое имеет влияние на здоровье и жизнь, что ни от чего человек так скоро не упадет силами, как от совершенной бессонницы, а вообще в жизни ни от чего не может столько стариться, как от недостатка сна, а при недостатке и от безвременности его. (Общим же правилом для сна в продолжение суток можно положить, не говоря о людях очень молодых или же очень престарелых: не меньше шести часов и не больше восьми). И так, если сон столь дорог для человека, если он существенно необходим для всякого животного: то нарушать—прерывать его у ближнего по одному грубому своеволию или нетерпеливости очевидная вина. Кто не удовлетворит пропорций своего сна (не выспится): тот, обыкновенно, чувствует себя слабым, вялым, неспособным к делу. Умственные способности его бывают как-то неподвижны. Он расположен к гневу и скуке, потому что мозг и нервы у него раздражены. Еще хуже, еще опаснее пробудить человека и без его желания или заказа—вдруг, без всякой осторожности, с грубым криком или ударами. В таком случае от испуга может иной заболеть (особенно дитя), получить какой либо телесный недостаток (косноязычие), в бессознательном состоянии сделать вред себе или другим, и наконец, совершенно расстроиться умственными способностями (бывали примеры). Без сомнения, ночной и особенно полуночный (в 11—12 часов) сон более всего должен быть оберегаем. Но так как некоторые по слабости своего телосложения или по роду своих занятий или по привычке вставать рано утром имеют нужду и в послеобеденном сне, то не следует мешать чьему либо сну и в эти часы. Незаснувший по привычке после обеда или безвременно пробужденный чьим либо громким говором или пением, или музыкой, или стуком дверей, также чувствует себя больным, хоть и на не продолжительное время. Особенную дерзость составляет когда так или иначе, но во всяком случае без нужды, будят трудно засыпающих или весьма чутких к пробуждению; таковы, например, люди чувствительные, а также те, которые много работают умственным способностями.—Ты, читатель наш, всегда береги покой и сон других, хоть бы иной был тебе вполне подчинен или послушен! Безвременно и вдруг можно нарушить чужой сон только по такой нужде, как некогда Апостолы решились разбудить спящего на корме лодки Учителя своего (Мрк.4,37-38).

       
Незаботливость о здоровье и долголетии своем и других

        Пренебрежение объявленными предостережениями против эпидемии, особенно злонамеренное

   «И прежде недуга врачуйся» (Сир.18,19). Здоровье есть драгоценный дар Божий. Это «свет жизни». Его вполне оценивать могут только больные, которым и не нужно ни чинов, ни капиталов, ни дворцов, а лишь бы быть здоровыми и оторваться от постели: если войдем в госпитали и больницы, то во всей силе и мы здоровые почувствуем цену здоровья, И так надобно всеми мерами хранить свое здоровье; например, во время какой либо свирепствующей болезни не следует употреблять в пищу и в образ жизни того, что легко может вызвать болезнь. Грубое это заблуждение, будто «кому суждена смерть, тот сколько бы ни берегся во время ходящей болезни—заболеет и умрет». Нет; благоразумная предосторожность относительно пищи, занятий и движений, которая объявляется советом врачей, может предупредить развитие эпидемии, и разве только резкие перемены после прежней жизни или же излишний страх подвергнуть иного болезни. Как можем мы надеяться, чтоб Бог хранил нас, когда мы сами себя не храним, —когда предпочитаем захворать и лечиться, чем зайти вперед ходящей болезни? Заблуждением надобно признать и то, «будто предостерегаться от болезни, которая очевидно послана Богом, как наказание за грехи, значит избегать наказания Божия». Здесь совсем не такое бегство, как бежит преступник, приговоренный к казни. От правосудия Божия, положим, убежать никуда нельзя; но стараться быть пощаженным от него, например, и посредством естественных предосторожностей,—это еще не вина. Никто не знает, кому именно суждено в общем наказании эпидемическою болезнью умереть, как напротив каждый может думать, что не все же умрут от этой болезни. Особенно не по-христиански поступают те, которые злонамеренно пренебрегают предъявленными мерами для предотвращения болезни; например, говорить, будто народная болезнь произошла от злых людей, будто карантинные правила со стороны правительства имеют целью не здравие народное, а что либо другое. В таком случае пренебрегают здравием не своим только, но всего народа, и преступно очень это нарушение карантинных правил, хоть бы оно не сопровождалось вредными последствиями.—Христианин! похрани себя во время губительной болезни возможным для тебя, и указываемым тебе, хранением: тогда—веруй тому—Господь Бог будет хранить тебя великим Своим хранением.

        Нехотение совсем лечиться в тяжкой болезни или же лечение у знахарей

   «Не требуют здравии врача, но болящии»,—вот слова Самого Господа Иисуса Христа (Мф.9,12). Значит, лечиться позволительно и помощь врача для больного необходима. А один из апостолов Христовых (Лука) был вместе и врачом (Колос.4,14). Рассуждение, будто «лекаря не помогут, если Бог не спасет» правильно в том только смысле, что при леченье не, следует исключительно надеяться на лекарей, которые действительно не спасут без помощи Божией. Успех лекарств, которые они дают, показывает нам ни более ни менее как то, что болезнь определена нам не смертная; и в этом случае должны мы смотреть на врачей, как на служителей милости Божией к нам. Но зачем же искушать Господа Бога желанием чудесного исцеления и обходить средства против болезни Им же приготовленные в природе?—Если б лекарства помогли, то не Его же ли это была бы всемогущая помощь? кто вложил в какой либо маленький корешок, в какое-нибудь ничтожное растение целительную силу, как не Он, Творец наш? Если врачи спасают иных от угрожавшей смерти, кто же привел их к этому искусству тысячами вековых исследований и опытов, как не Бессмертный наставник всех (Сир.38,1)? А когда в иной болезни природа сама себе помогла, и разве было употреблено малое руководство больному со стороны врача, —кто опять, как не Творец, так устроил природу больного, что она среди явной опасности возобновилась одною внутреннею своею силою, кто как не Он—наделил природу этою силою?—Лечиться же, напротив, у знахарей или у старых женщин, которых искусство не засвидетельствовано законным порядком или от правительства, а также врачевать самому себя тайными составами и в медицине неодобренными снадобьями: все это значит слишком небрежно относиться к своему здоровью. А так, обыкновенно, относятся к нему люди суеверные, упрямые, сберегающие свои деньги на лекарства и лекарей. Если и умудряет Бог иных без науки лечить, то от одной какой либо болезни. А между тем часто знахарь берется лечить одним своим лекарством от всякой болезни: как же можно вручать ему свое здоровье и самую жизнь?—Христианин! Мы не читаем тебе медицины. Но Церковь не может не позаботиться и о телесном здоровье своих чад; потому что человек, как свою душу, так и тело, имеет от Бога; потому что при добром здоровье он более может делать добра. И тебе Церковь желает, прежде всего, чтоб ты, живя правильною жизнью, не нуждался в помощи врачей и лекарств. Но когда же застигнет тебя тяжкая какая болезнь, она внушает тебе скорее восстановить свое здоровье леченьем, только разумным и правильным.

        Нетерпеливость в болезни

   Между тем больной «Иов седяше на гноищи вне града» (Иов.9,8). Для него не было ни дома, ни больницы, ни больничной кровати, ни лекарств. Притом, болезнь его постигла после того, как сряду много бед обрушилось на его голову. Однако, этот праведник до конца вынес свою болезнь. А вот наша-то нетерпеливость на одре болезни: жалуются, что негде им взять для леченья врача; ропщут на медленность леченья, когда начал пользовать врач; чрезмерно досадуют, что человека не имеют послужить им, да передвинуть их на постели; или же не довольны и самыми услугами окружающих: думают, будто здоровому не остается ничего терпеть, тогда как и уход за своенравным больным требует от него великого терпения; тяготятся тем, что долго болеют, между тем как расслабленный находился в болезни 38 лет (Ин.5,5); представляют себе, что никто больше их не страдает от болезни, тогда как есть страдающие гораздо более из числа знакомых же им, и только они не слышат рассказа о чужих страданиях; говорят, что охотнее понесли бы они другой крест или другое несчастье, между тем как не во власти человека определять себе то или другое посещение Божие. Такими нетерпеливыми во время болезни показывают себя чаще те, которые болеют в первый раз и для которых вообще страдания—дело непривычное. Но они своею нетерпеливостью только усиливают болезнь; обременяют семейных и родственников, которые ухаживают за ними, обременяют ненужными беспокойствами; а если служат им посторонние лица, то и отталкивают от себя прислуживающих: между тем надлежало бы им благодарить последних даже за самые малые услуги и своим образом беречь их. Чтоб во время болезни избегать всего этого зла или ослабить его, чтоб не прогневлять Бога и на самом одре болезненном, мы должны преждевременно, в здоровом состоянии, размыслить о том или приготовить себя к тому: как же лучше можем сохранить непобежденным болезнью свой дух? В самых же тяжких страданиях или в болезненной своей беспомощности можем приближаться мыслью к Господу Иисусу Христу, Который «язвен бысть за грехи наша» (Ис.53,5); в этом общении чрез свои болезненные страдания с божественным Страдальцем мы найдем твердое подкрепление и утешение.—Болеющий телом христианин! Верю—верю я, что тебе тяжело сохранить терпение, если особенно болезнь твоя медленная, нервная и мучительная. Но умоляю тебя, хоть раз перенеси благодушно свою болезнь и не погубляй мзды своей пред Богом чрезмерною нетерпеливостью!

        Пренебрежение во время болезни и при обыкновенном лечении духовными врачевствами

   «Разболеся Аса... болезнью зельнейшею: и ниже в немощи своей взыска Господа» (Пар.16,12), говорится к осуждению болевшего царя. Слово Божие дает нам заповедь: «злостраждет ли кто в вас, да молитву деет.... Болит ли, да призовет пресвитеры церковныя…» (Иак.5,13.14)). Итак, во время болезни и при употреблении обыкновенных лекарств необходимы духовные врачевства. Это например: 1) Внутреннее сознание, что болезнь заслужена грехами. Она, и действительно, есть последствие греха. Имя ее в библии упоминается в первый раз тотчас за грехопадением наших прародителей (Быт.3,10). Если, же больной разделяете со всеми человечеством грех, если грешник он, как и все; то и несет вместе со всеми одинаковое наказание за грехи—болезнь (Рим.6,23). Не потому каждый болит, будто болезни неизбежное зло в природе человеческой, но по связи с болезнями грехов (Ин.5,14). Когда больной не усвоит себе такого понятия, т. е. когда не будет внутренне и глубоко сознавать о себе пред Богом, что он «грешен и потому-то страдает от болезни»; тогда и Божие намерение не выполняется над ним относительно болезни, которая попущена ему, и страдает он от своей болезни вдвойне. Да; первейшее чувство души, или самое главное сознание больного должно быть обращено к тому, что болезнь его имеет связь со грехом. Прекрасно каждому винить себя за болезнь с этой именно стороны. Тогда-то «по множеству болезней моих в сердце моем утешения твоя возвеселиша душу мою» (Пс.93,19).—Затем, рассматривая себя и в частности, или отдельно от других, больной часто, если не всегда, находит первоначальную причину своей болезни в собственных погрешностях, внешних или внутренних, или же нравственных в тесном смысле. (Так, из десяти случаев, когда заболевает человек, разве однажды—дважды не сам он накликает на себя болезнь легкомысленным небрежением о своем здоровье, неумеренностью в телесных наслаждениях и т. п. На словах мы ценим свое здоровье, как первое благо в жизни: «здоровы ли», говорим мы, встретившись; «будьте здоровы», говорим при прощании. Но на самом деле очень мало дорожим своим здоровьем. Почти одни старые люди начинают с особенною осторожностью избегать всех причин, которые могут расстроить их здоровье, поступая на этот раз подобно прожившемуся богачу, который после роскоши и расточительности своей старается сберегать последние рубли). 2) Чтение больным—когда и сколько он может—библии, которую нужно назвать «духовною аптекою» для него, при чем более применительными могут быть псалмы (Пс.15,22,30,37,38,41,76 и др.) а из Евангелия те места, где описываются страдания больных и исцеление их Иисусом Христом (Лк.7,11-15; 8,40-56; 14 и 15 и мн.др.). Тут же должно быть размышление о будущей жизни, которому благоприятствует досужное время болезни. 3) Служение молебна, а для кого возможно и особой литургии, «о недужном», как это полагается в чинопоследовании молебных пений. 4) Обращение к святым целителям: Пантелеймону, Косме и Дамиану или же к тем святым, к которым верующий—больной привык во всякое другое время обращаться, — а также молитва пред чудотворными иконами, где они есть. 5) Призывание благословения Божие и на искусство врача, который лечит, и на силу лекарств, которые прописывает врач и которые нужно принимать каждый раз с крестным знaмeниeм. 6) Принятие таинств исповеди св. причащения и елепомазания. Оно должно быть, прежде всего, искреннее, с верою, а не по такому земному желанию, чтоб избавить себя и родственников от судебно-полицейских дознаний. Затем—без замедления, когда сознание остается полным и нет еще особенного ослабления духа от телесной болезни, когда дух заранее может утвердить свое господство над слабеющею плотью. (А то как, например, в болезни с воспалением мозга—у больного надобно уже ловить мгновения, чтоб он успел помириться с Богом). Несуеверное, или с боязнью и неохотою до такой степени, что сказать слово: «нужен священник» как бы значит произнести себе или выслушать от других смертный приговор. Наконец, в продолжительной болезни надобно стараться принять исповедь, а особенно св. причащение, несколько раз, чтоб более ободрить свой дух и успокоить сердце, особенно в страданиях такого рода; которые слишком расстраивают состояние души. (Так, например, в болезни печени человеку представляется все в черных красках: тогда видим мы больного особенно строптивым, раздражительным, нетерпеливым и упрямым. В болезнях желудка замечаются особенное уныние, робость, а в нервных—крайне падает его воля, ослабляется действование умственных способностей).
   Все эти духовный средства, укрепляя и спасая душу, всегда благодетельно действуют вместе с тем и на тело,—восстанавливают больного от болезни или только временно облегчают его в болезненных страданиях. Если присмотреться к его положению со стороны духа, то увидим, что дух его каждый день, а то и каждый час, переменяется: то он делается скучнее и печальнее, то его вид просветляется. И вот здесь-то самое могущественное влияние имеют духовные христианские врачества! Проницательная и добросовестная медицина всегда засвидетельствует об этом влиянии христианских утешений на душу больного, как и о пользе его относительно выздоровления для тех, которых болезнь еще не к смерти. Для такой медицины, или для умного врача-христианина, тело человека не животный только организм наравне с телами бессловесных, но сосуд принаровленный к высшему, духовному и вечному назначению.—Как же после всего этого ошибочно и погрешительно поступают те больные, которые пренебрегают во время своей болезни духовными врачествами или только медлят